Аркадина (Маше). Вот встанемте. Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее? Дорн. Вы, конечно.
Arkadina. [ToMasha] Come, get up. [They both get up] Stand beside me. You are twenty-two and I am almost twice your age. Tell me, Doctor, which of us is the younger looking? Dorn. You are, of course.
Аркадина. Вот-с... А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете... И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.
Arkadina. You see! Now why is it? Because I work; my heart and mind are always busy, whereas you never move off the same spot. You don’t live. It is a maxim of mine never to look into the future. I never admit the thought of old age or death, and just accept what comes to me.
Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу во́локом, как бесконечный шлейф... И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.)Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.
Masha. I feel as if I had been in the world a thousand years, and I trail my life behind me like an endless scarf. Often I have no desire to live at all. Of course that is foolish. One ought to pull oneself together and shake off such nonsense.
Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои...»
Dorn. [Sings softly] “Tell her, oh flowers—”
Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut. Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной?
Arkadina. And then I keep myself as correct-looking as an Englishman. I am always well-groomed, as the saying is, and carefully dressed, with my hair neatly arranged. Do you think I should ever permit myself to leave the house half-dressed, with untidy hair?
Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые... (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.
Certainly not! I have kept my looks by never letting myself slump as some women do. [She puts her arms akimbo, and walks up and down on the lawn] See me, tripping on tiptoe like a fifteen-year-old girl.
Дорн. Ну-с, тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах...
Dorn. I see. Nevertheless, I shall continue my reading. [He takes up his book] Let me see, we had come to the grain-dealer and the rats.
Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.)Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах... Вот оно... (Читает.)
Arkadina. And the rats. Go on. [She sits down] No, give me the book, it is my turn to read. [She takes the book and looks for the place] And the rats. Ah, here it is.
«И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят.
[She reads] “It is as dangerous for society to attract and indulge authors as it is for grain-dealers to raise rats in their granaries. Yet society loves authors.
Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений...» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина...
And so, when a woman has found one whom she wishes to make her own, she lays siege to him by indulging and flattering him.” That may be so in France, but it certainly is not so in Russia. We do not carry out a programme like that. With us, a woman is usually head over ears in love with an author before she attempts to lay siege to him. You have an example before your eyes, in me and Trigorin.
Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.
Sorincomes in leaning on a cane, withNinabeside him. Medviedenkofollows, pushing an arm-chair. Sorin. [In a caressing voice, as if speaking to a child] So we are happy now, eh? We are enjoying ourselves to-day, are we? Father and stepmother have gone away to Tver, and we are free for three whole days!
Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам. Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.
Nina. [Sits down besideArkadina, and embraces her] I am so happy. I belong to you now. Sorin. [Sits down in his arm-chair] She looks lovely to-day.
Аркадина. Нарядная, интересная... За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич? Нина. Он в купальне рыбу удит.
Arkadina. Yes, she has put on her prettiest dress, and looks sweet. That was nice of you. [She kissesNina] But we mustn’t praise her too much; we shall spoil her. Where is Trigorin? Nina. He is fishing off the wharf.
Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.) Нина. Это вы что?
Arkadina. I wonder he isn’t bored. [She begins to read again. Nina. What are you reading?
Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.
Arkadina. “On the Water,” by Maupassant. [She reads a few lines to herself] But the rest is neither true nor interesting. [She lays down the book] I am uneasy about my son. Tell me, what is the matter with him? Why is he so dull and depressed lately? He spends all his days on the lake, and I scarcely ever see him any more.
Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы! Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!
Masha. His heart is heavy. [Timidly, toNina] Please re- cite something from his play. Nina. [Shrugging her shoulders] Shall I? Is it so interesting?
Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта. Дорн. Спокойной ночи! Аркадина. Петруша!
Masha. [With suppressed rapture] When he recites, his eyes shine and his face grows pale. His voice is beautiful and sad, and he has the ways of a poet. Sorinbegins to snore. Dorn. Pleasant dreams! Arkadina. Peter!
Сорин. А? Аркадина. Ты спишь? Сорин. Нисколько. Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат. Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет. Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!
Sorin. Eh? Arkadina. Are you asleep? Sorin. Not a bit of it. [A pause. Arkadina. You don’t do a thing for your health, brother, but you really ought to. Dorn. The idea of doing anything for one’s health at sixty-five!
Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется. Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли. Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды. Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.
Sorin. One still wants to live at sixty-five. Dorn. [Crossly] Ho! Take some camomile tea. Arkadina. I think a journey to some watering-place would be good for him. Dorn. Why, yes; he might go as well as not.
Аркадина. Вот и пойми. Дорн. И понимать нечего. Все ясно. Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить. Сорин. Пустяки.
Arkadina. You don’t understand. Dorn. There is nothing to understand in this case; it is quite clear. [A pause. Medviedenko. He ought to give up smoking. Sorin. What nonsense!
Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то; у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.
Dorn. No, that is not nonsense. Wine and tobacco destroy the individuality. After a cigar or a glass of vodka you are no longer Peter Sorin, but Peter Sorin plus somebody else. Your ego breaks in two: you begin to think of yourself in the third person.
Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.
Sorin. It is easy for you to condemn smoking and drinking; you have known what life is, but what about me? I have served in the Department of Justice for twenty-eight years, but I have never lived, I have never had any experiences. You are satiated with life, and that is why you have an inclination for philosophy, but I want to live, and that is why I drink my wine for dinner and smoke cigars, and all.
Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие. Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела... (Уходит.)
Dorn. One must take life seriously, and to take a cure at sixty-five and regret that one did not have more pleasure in youth is, forgive my saying so, trifling. Masha. It must be lunch-time. [She walks away languidly, with a dragging step] My foot has gone to sleep.
Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит. Сорин. Личного счастья нет у бедняжки. Дорн. Пустое, ваше превосходительство. Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.
Dorn. She is going to have a couple of drinks before lunch. Sorin. The poor soul is unhappy. Dorn. That is a trifle, your honour. Sorin. You judge her like a man who has obtained all he wants in life.
Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют... Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но... сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!
Arkadina. Oh, what could be duller than this dear tedium of the country? The air is hot and still, nobody does anything but sit and philosophise about life. It is pleasant, my friends, to sit and listen to you here, but I had rather a thousand times sit alone in the room of a hotel learning a rôle by heart.
Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас. Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон... на улице извозчики и все...
Nina. [With enthusiasm] You are quite right. I understand how you feel. Sorin. Of course it is pleasanter to live in town. One can sit in one’s library with a telephone at one’s elbow, no one comes in without being first announced by the footman, the streets are full of cabs, and all———
Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои...» Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.)Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?
Dorn. [Sings] “Tell her, oh flowers—” Shamraeffcomes in, followed byPaulina. Shamraeff. Here they are. How do you do? [He kissesArkadina’shand and thenNina’s] I am delighted to see you looking so well. [ToArkadina] My wife tells me that you mean to go to town with her to-day. Is that so?
Аркадина. Да, мы собираемся. Шамраев. Гм... Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?
Arkadina. Yes, that is what I had planned to do. Shamraeff. Hm—that is splendid, but how do you intend to get there, madam? We are hauling rye to-day, and all the men are busy. What horses would you take?
Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких! Сорин. У нас же выездные есть.
Arkadina. What horses? How do I know what horses we shall have? Sorin. Why, we have the carriage horses.
Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!
Shamraeff. The carriage horses! And where am I to find the harness for them? This is astonishing! My dear madam, I have the greatest respect for your talents, and would gladly sacrifice ten years of my life for you, but I cannot let you have any horses to-day.
Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело! Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!
Arkadina. But if I must go to town? What an extraordinary state of affairs! Shamraeff, You do not know, madam, what it is to run a farm.
Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!
Arkadina. [In a burst of anger] That is an old story! Under these circumstances I shall go back to Moscow this very day. Order a carriage for me from the village, or I shall go to the station on foot.
Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.) Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!
Shamraeff. [Losing his temper] Under these circumstances I resign my position. You must find yourself another manager. [He goes out. Arkadina. It is like this every summer: every summer I am insulted here. I shall never set foot here again.
Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!
*She goes out to the left, in the direction of the wharf. In a few minutes she rs seen entering the house, followed byTrigorin, who carries a bucket and fishing-rod*. Sorin. [Losing his temper] What the deuce did he mean by his impudence? I want all the horses brought here at once!
Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!
Nina. [ToPaulina] How could he refuse anything to Madame Arkadina, the famous actress? Is not every wish, every caprice even, of hers, more important than any farm work? This is incredible.
Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу? Сорин (Нине). Пойдемте к сестре... Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!
Paulina. [In despair] What can I do about it? Put yourself in my place and tell me what I can do. Sorin. [ToNina] Let us go and find my sister, and all beg her not to go. [He looks in the direction in whichShamraeffwent out] That man is insufferable; a regular tyrant.
Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите... Мы вас довезем... О, как это ужасно!.. Сорин. Да, да, это ужасно... Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.
Nina. [Preventing him from getting up] Sit still, sit still, and let us wheel you. [She andMedviedenkopush the chair before them] This is terrible! Sorin. Yes, yes, it is terrible; but he won’t leave. I shall have a talk with him in a moment.
Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!
[*They go out. OnlyDornandPaulinaare left*. Dorn. How tiresome people are! Your husband deserves to be thrown out of here neck and crop, but it will all end by this old granny Sorin and his sister asking the man’s pardon. See if it doesn’t.
Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу... Я не выношу его грубости. (Умоляюще.)Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе... Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать...
Paulina. He has sent the carriage horses into the fields too. These misunderstandings occur every day. If you only knew how they excite me! I am ill; see! I am trembling all over! I cannot endure his rough ways. [Imploringly] Eugene, my darling, my beloved, take me to you. Our time is short; we are no longer young; let us end deception and concealment, even though it is only at the end of our lives.
Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь. Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.
[A pause. Dorn. I am fifty-five years old. It is too late now for me to change my ways of living. Paulina. I know that you refuse me because there are other women who are near to you, and you cannot take everybody. I understand. Excuse me—I see I am only bothering you.
Дорн. Нет, ничего. Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю... Дорн (Нине, которая подходит). Как там?
Ninais seen near the house picking a bunch of flowers. Dorn. No, it is all right. Paulina. I am tortured by jealousy. Of course you are a doctor and cannot escape from women. I understand. Dorn. [ToNina, who comes toward him] How are things in there?
Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма. Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель... Нина (подает ему цветы). Извольте! Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)
Nina. Madame Arkadina is crying, and Sorin is having an attack of asthma. Dorn. Let us go and give them both some camomile tea. Nina. [Hands him the bunch of flowers] Here are some flowers for you. Dorn. Thank you. [He goes into the house.
Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.)Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)
Paulina. [Following him] What pretty flowers! [As they reach the house she says in a low voice] Give me those flowers! Give them to me! Dorn hands her the flowers; she tears them to pieces and flings them away. They both go into the house.
Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу!
Nina. [Alone] How strange to see a famous actress weeping, and for such a trifle! Is it not strange, too, that a famous author should sit fishing all day?
И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей.
He is the idol of the public, the papers are full of him, his photograph is for sale everywhere, his works have been translated into many foreign languages, and yet he is overjoyed if he catches a couple of minnows.
Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все...
I always thought famous people were distant and proud; I thought they despised the common crowd which exalts riches and birth, and avenged themselves on it by dazzling it with the inextinguishable honour and glory of their fame. But here I see them weeping and playing cards and flying into passions like everybody else.
Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь? Нина. Одна. Что это значит? Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.
Treplieffcomes in without a hat on, carrying a gun and a dead sea-gull. Treplieff. Are you alone here? Nina. Yes. Trepliefflays the sea-gull at her feet. Nina. What do you mean by this? Treplieff. I was base enough to-day to kill this gull. I lay it at your feet.
Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.) Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя. Нина. Я вас не узнаю.
Nina. What is happening to you? [She picks up the gull and stands looking at it. Treplieff. [After a pause] So shall I soon end my own life. Nina. You have changed so that I fail to recognise you.
Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.
Treplieff. Yes, I have changed since the time when I ceased to recognise you. You have failed me; your look is cold; you do not like to have me near you.
Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю... (Кладет чайку на скамью.)Я слишком проста, чтобы понимать вас.
Nina. You have grown so irritable lately, and you talk so darkly and symbolically that you must forgive me if I fail to follow you. I am too simple to understand you.
Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив!
Treplieff. All this began when my play failed so dismally. A woman never can forgive failure. I have burnt the manuscript to the last page. Oh, if you could only fathom my unhappiness!
Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?!
Your estrangement is to me terrible, incredible; it is as if I had suddenly waked to find this lake dried up and sunk into the earth. You say you are too simple to understand me; but, oh, what is there to understand?
Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много... (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю!
You disliked my play, you have no faith in my powers, you already think of me as commonplace and worthless, as many are. [Stamping his foot] How well I can understand your feelings!
У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея... (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант;
And that understanding is to me like a dagger in the brain. May it be accursed, together with my stupidity, which sucks my life-blood like a snake! [He seesTrigorin, who approaches reading a book] There comes real genius, striding along like another Hamlet, and with a book, too.
ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.)«Слова, слова, слова...» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)
[Mockingly] “Words, words, words.” You feel the warmth of that sun already, you smile, your eyes melt and glow liquid in its rays. I shall not disturb you. [He goes out.
Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку... Всегда в черном. Ее любит учитель... Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!
Trigorin. [Making notes in his book] Takes snuff and drinks vodka; always wears black dresses; is loved by a school-teacher Nina. How do you do?
Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль.
Trigorin. How are you, Miss Nina? Owing to an unforeseen development of circumstances, it seems that we are leaving here to-day. You and I shall probably never see each other again, and I am sorry for it.
Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18—19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.
I seldom meet a young and pretty girl now; I can hardly remember how it feels to be nineteen, and the young girls in my books are seldom living characters. I should like to change places with you, if but for an hour, to look out at the world through your eyes, and so find out what sort of a little person you are.
Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте. Тригорин. Зачем? Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?
Nina. And I should like to change places with you. Trigorin. Why? Nina. To find out how a famous genius feels. What is it like to be famous? What sensations does it give you?
Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.)Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается. Нина. А если читаете про себя в газетах?
Trigorin. What sensations? I don’t believe it gives any. [Thoughtfully] Either you exaggerate my fame, or else, if it exists, all I can say is that one simply doesn’t feel fame in any way. Nina. But when you read about yourself in the papers?
Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.
Trigorin. If the critics praise me, I am happy; if they condemn me, I am out of sorts for the next two days.
Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения... Вы счастливы...
Nina. This is a wonderful world. If you only knew how I envy you! Men are born to different destinies. Some dully drag a weary, useless life behind them, lost in the crowd, unhappy, while to one out of a million, as to you, for instance, comes a bright destiny full of interest and meaning. You are lucky.
Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм... Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.
Trigorin. I, lucky? [He shrugs his shoulders] H-m—I hear you talking about fame, and happiness, and bright destinies, and those fine words of yours mean as much to me—forgive my saying so—as sweetmeats do, which I never eat. You are very young, and very kind.
Нина. Ваша жизнь прекрасна!
Nina. Your life is beautiful.
Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда... (Смеется.)Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться.
Trigorin. I see nothing especially lovely about it. [He looks at his watch] Excuse me, I must go at once, and begin writing again. I am in a hurry. [He laughs] You have stepped on my pet corn, as they say, and I am getting excited, and a little cross.
Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни... Ну-c, c чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна.
Let us discuss this bright and beautiful life of mine, though. [After a few moments’ thought] Violent obsessions sometimes lay hold of a man: he may, for instance, think day and night of nothing but the moon.
День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую...
I have such a moon. Day and night I am held in the grip of one besetting thought, to write, write, write! Hardly have I finished one book than something urges me to write another, and then a third, and then a fourth—I write ceaselessly.
Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть.
I am, as it were, on a treadmill. I hurry for ever from one story to another, and can’t help myself. Do you see anything bright and beautiful in that? Oh, it is a wild life! Even now, thrilled as I am by talking to you, I do not forget.
Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом.
for an instant that an unfinished story is awaiting me. My eye falls on that cloud there, which has the shape of a grand piano; I instantly make a mental note that I must remember to mention in my story a cloud floating by that looked like a grand piano. I smell heliotrope;
Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится!
I mutter to myself: a sickly smell, the colour worn by widows; I must remember that in writing my next description of a summer evening. I catch an idea in every sentence of yours or of my own, and hasten to lock all these treasures in my literary store-room, thinking that some day they may be useful to me.
Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать.
As soon as I stop working I rush off to the theatre or go fishing, in the hope that I may find oblivion there, but no! Some new subject for a story is sure to come rolling through my brain like an iron cannon-ball.
И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни.
I hear my desk calling, and have to go back to it and begin to write, write, write, once more. And so it goes for everlasting. I cannot escape myself, though I feel that I am consuming my life.
Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете?
To prepare the honey I feed to unknown crowds, I am doomed to brush the bloom from my dearest flowers, to tear them from their stems, and trample the roots that bore them under foot. Am I not a madman? Should I not be treated by those who know me as one mentally diseased?
Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом.
Yet it is always the same, same old story, till I begin to think that all this praise and admiration must be a deception, that I am being hoodwinked because they know I am crazy, and I sometimes tremble lest I should be grabbed from behind and whisked off to a lunatic asylum.
А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы;
The best years of my youth were made one continual agony for me by my writing. A young author, especially if at first he does not make a success, feels clumsy, ill-at-ease, and superfluous in the world.
неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег.
His nerves are all on edge and stretched to the point of breaking; he is irresistibly attracted to literary and artistic people, and hovers about them unknown and unnoticed, fearing to look them bravely in the eye, like a man with a passion for gambling, whose money is all gone.
Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!
I did not know my readers, but for some reasom I imagined they were distrustful and unfriendly; I was mortally afraid of the public, and when my first play appeared, it seemed to me as if all the dark eyes in the audience were looking at it with enmity, and all the blue ones with cold indifference. Oh, how terrible it was! What agony!
Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?
Nina. But don’t your inspiration and the act of creation give you moments of lofty happiness?
Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но... едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно...
Trigorin. Yes. Writing is a pleasure to me, and so is reading the proofs, but no sooner does a book leave the press than it becomes odious to me; it is not what I meant it to be; I made a mistake to write it at all;
(Смеясь.)А публика читает: «Да, мило, талантливо... Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше».
I am provoked and discouraged. Then the public reads it and says: “Yes, it is clever and pretty, but not nearly as good as Tolstoi,” or “It is a lovely thing, but not as good as Turgenieff’s ‘Fathers and Sons,’” and so it will always be. To my dying day I shall hear people say: “Clever and pretty; clever and pretty,” and nothing more;
И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».
and when I am gone, those that knew me will say as they pass my grave: “Here lies Trigorin, a clever writer, but he was not as good as Turgenieff.”
Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.
Nina. You must excuse me, but I decline to understand what you are talking about. The fact is, you have been spoilt by your success.
Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу...
Trigorin. What success have I had? I have never pleased myself; as a writer, I do not like myself at all. The trouble is that I am made giddy, as it were, by the fumes of my brain, and often hardly know what I am writing.
Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать.
I love this lake, these trees, the blue heaven; nature’s voice speaks to me and wakes a feeling of passion in my heart, and I am overcome by an uncontrollable desire to write.
Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.
But I am not only a painter of landscapes, I am a man of the city besides. I love my country, too, and her people; I feel that, as a writer, it is my duty to speak of their sorrows, of their future, also of science, of the rights of man, and so forth.
Нина.
So I write on every subject, and the public hounds me on all sides, sometimes in anger, and I race and dodge like a fox with a pack of hounds on his trail. I see life and knowledge flitting away before me. I am left behind them like a peasant who has missed his train at a station, and finally I come back to the conclusion that all I am fit for is to describe landscapes, and that whatever else I attempt rings abominably false. Nina.
Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.
You work too hard to realise the importance of your writings. What if you are discontented with yourself? To others you appear a great and splendid man. If I were a writer like you I should devote my whole life to the service of the Russian people, knowing at the same time that their welfare depended on their power to rise to the heights I had attained, and the people should send me before them in a chariot of triumph.
Тригорин. Ну, на колеснице... Агамемнон я, что ли?
Trigorin. In a chariot? Do you think I am Agamemnon? [They both smile.
Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы... настоящей, шумной славы... (Закрывает лицо руками.)Голова кружится... Уф!..
Nina. For the bliss of being a writer or an actress I could endure want, and disillusionment, and the hatred of my friends, and the pangs of my own dissatisfaction with myself; but I should demand in return fame, real, resounding fame! [She covers her face with her hands] Whew! My head reels!
Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!» Тригорин. Меня зовут... Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!
The Voice of Arkadina. [From inside the house] Boris! Boris! Trigorin. She is calling me, probably to come and pack, but I don’t want to leave this place. [His eyes rest on the lake] What a blessing such beauty is!
Нина. Видите на том берегу дом и сад? Тригорин. Да. Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.
Nina. Do you see that house there, on the far shore? Trigorin. Yes. Nina. That was my dead mother’s home. I was born there, and have lived all my life beside this lake. I know every little island in it.
Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что? Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил. Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)
Trigorin. This is a beautiful place to live. [He catches sight of the dead sea-gull] What is that? Nina. A gull. Constantine shot it. Trigorin. What a lovely bird! Really, I can’t bear to go away. Can’t you persuade Irina to stay? [He writes something in his note-book.
Нина. Что это вы пишете? Тригорин. Так, записываю... Сюжет мелькнул... (Пряча книжку.)Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.
Nina. What are you writing? Trigorin. Nothing much, only an idea that occurred to me. [He puts the book back in his pocket] An idea for a short story. A young girl grows up on the shores of a lake, as you have. She loves the lake as the gulls do, and is as happy and free as they. But a man sees her who chances to come that way, and he destroys her out of idleness, as this gull here has been destroyed.
Аркадина. Борис Алексеевич, где вы? Тригорин. Сейчас! *(Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.)* Что? Аркадина. Мы остаемся.
[A pause. Arkadinaappears at one of the windows. Arkadina. Boris! Where are you? Trigorin. I am coming this minute. He goes toward the house, looking back at ^^Nina. Arkadinaremains at the window. Trigorin^^. What do you want? Arkadina. We are not going away, after all.
Нина *(подходит к рампе; после некоторого раздумья).* Сон!
Trigoringoes into the house. Ninacomes forward and stands lost in thought. Nina. It is a dream!
