Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном? Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.
Medviedenko. Why do you always wear mourning? Masha. I dress in black to match my life. I am unhappy.
Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю... Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)
Medviedenko Why should you be unhappy? [Thinking it over] I don’t understand it. You are healthy, and though your father is not rich, he has a good competency. My life is far harder than yours. I only have twenty-three roubles a month to live on, but I don’t wear mourning. [They sit down.
Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив. Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.
Masha. Happiness does not depend on riches; poor men are often happy. Medviedenko. In theory, yes, but not in reality. Take my case, for instance; my mother, my two sisters, my little brother and I must all live somehow on my salary of twenty-three roubles a month. We have to eat and drink, I take it. You wouldn’t have us go without tea and sugar, would you? Or tobacco? Answer me that, if you can.
Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.
Masha. [Looking in the direction of the stage] The play will soon begin.
Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ.
Medviedenko. Yes, Nina Zarietchnaya is going to act in Treplieff’s play. They love one another, and their two souls will unite to-night in the effort to interpret the same idea by different means.
А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая... Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?
There is no ground on which your soul and mine can meet. I love you. Too restless and sad to stay at home, I tramp here every day, six miles and back, to be met only by your indifference. I am poor, my family is large, you can have no inducement to marry a man who cannot even find sufficient food for his own mouth.
Маша. Пустяки. (Нюхает табак.)Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь. Медведенко. Не хочется.
Masha. It is not that. [She takes snuff] I am touched by your affection, but I cannot return it, that is all. [She offers him the snuff-box] Will you take some? Medviedenko. No, thank you. [A pause.
Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет бо́льшего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, чем... Впрочем, вам не понять этого...
Masha. The air is sultry; a storm is brewing for to-night. You do nothing but moralise or else talk about money. To you, poverty is the greatest misfortune that can befall a man, but I think it is a thousand times easier to go begging in rags than to— You wouldn’t understand that, though.
Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.)А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов...
Sorinleaning on a cane, andTreplieffcome in. Sorin. For some reason, my boy, country life doesn’t suit me, and I am sure I shall never get used to it. Last night I went to bed at ten and woke at nine this morning, feeling as if, from oversleep, my brain had stuck to my skull. [Laughing] And yet I accidentally dropped off to sleep again after dinner, and feel utterly done up at this moment. It is like a nightmare.
Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.
Treplieff. There is no doubt that you should live in town. [He catches sight ofMashaandMedviedenko] You shall be called when the play begins, my friends, but you must not stay here now. Go away, please.
Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала. Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!
Sorin. Miss Masha, will you kindly ask your father to leave the dog unchained? It howled so/last night that my sister was unable to sleep. Masha. You must speak to my father yourself. Please excuse me; I can’t do so. [ToMedviedenko] Come, let us go.
Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)
Medviedenko. You will let us know when the play begins? Masua andMedviedenkogo out.
Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором, что уж с первого дня хочется вон.
Sorin. I foresee that that dog is going to howl all night again. It is always this way in the country; I have never been able to live as I like here. I come down for a month’s holiday, to rest and all, and am plagued so by their nonsense that I long to escape after the first day.
(Смеется.)Всегда я уезжал отсюда с удовольствием... Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи... Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.
[Laughing] I have always been glad to get away from this place, but I have been retired now, and this was the only place I had to come to. Willy-nilly, one must live somewhere. Jacob. [ToTreplieff] We are going to take a swim, Mr. Constantine.
Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется. Яков. Слушаю. (Уходит.)
Treplieff. Very well, but you must be back in ten minutes. Jacob. We will, sir.
Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
Treplieff. [Looking at the stage] Just like a real theatre! See, there we have the curtain, the foreground, the background, and all. No artificial scenery is needed. The eye travels direct to the lake, and rests on the horizon. The curtain will be raised as the moon rises at half-past eight.
Сорин. Великолепно. Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли...
Sorin. Splendid! Treplieff. Of course the whole effect will be ruined if Nina is late. She should be here by now, but her father and stepmother watch her so closely that it is like stealing her from a prison to get her away from home. [He straightensSorin’scollar] Your hair and beard are all on end. Oughtn’t you to have them trimmed?
Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.)Отчего сестра не в духе?
Sorin. [Smoothing his beard] They are the tragedy of my existence. Even when I was young I always looked as if I were drunk, and all. Women have never liked me. [Sitting down] Why is my sister out of temper?
Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.
Treplieff. Why? Because she is jealous and bored. [Sitting down besideSorin] She is not acting this evening, but Nina is, and so she has set herself against me, and against the performance of the play, and against the play itself, which she hates without ever having read it.
Сорин (смеется). Выдумаешь, право...
Sorin. [Laughing] Does she, really?
Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать.
Treplieff. Yes, she is furious because Nina is going to have a success on this little stage. [Looking at his watch] My mother is a psychological curiosity.
Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го!
Without doubt brilliant and talented, capable of sobbing over a novel, of reciting all Nekrasoff’s poetry by heart, and of nursing the sick like an angel of heaven, you should see what happens if any one begins praising Duse to her!
Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camélias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты.
She alone must be praised and written about, raved over, her marvellous acting in “La Dame aux Camélias” extolled to the skies. As she cannot get all that rubbish in the country, she grows peevish and cross, and thinks we are all against her, and to blame for it all.
Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.
She is superstitious, too. She dreads burning three candles, and fears the thirteenth day of the month. Then she is stingy. I know for a fact that she has seventy thousand roubles in a bank at Odessa, but she is ready to burst into tears if you ask her to lend you a penny.
Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.
Sorin. You have taken it into your head that your mother dislikes your play, and the thought of it has excited you, and all. Keep calm; your mother adores you.
Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы!
Treplieff. [Pulling a flower to pieces] She loves me, loves me not; loves—loves me not; loves—loves me not! [Laughing*] You see, she doesn’t love me, and why should she?
Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит.
She likes life and love and gay clothes, and I am already twenty-five years old; a sufficient reminder to her that she is no longer young. When I am away she is only thirty-two, in my presence she is forty-three, and she hates me for it.
Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок.
She knows, too, that I despise the modern stage. She adores it, and imagines that she is working on it for the benefit of humanity and her sacred art, but to me the theatre is merely the vehicle of convention and prejudice.
Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки;
When the curtain rises on that little three-walled room, when those mighty geniuses, those high-priests of art, show us people in the act of eating, drinking, loving, walking, and wearing their coats, and attempt to extract a moral from their insipid talk;
когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.
when playwrights give us under a thousand different guises the same, same, same old stuff, then I must needs run from it, as Maupassant ran from the Eiffel Tower that was about to crush him by its vulgarity.
Сорин. Без театра нельзя.
Sorin. But we can’t do without a theatre.
Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю;
Treplieff. No, but we must have it under a new form. If we can’t do that, let us rather not have it at all. [Looking at his watch] I love my mother, I love her devotedly, but I think she leads a stupid life.
но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного;
She always has this man of letters of hers on her mind, and the newspapers are always frightening her to death, and I am tired of it. Plain, human egoism sometimes speaks in my heart, and I regret that my mother is a famous actress.
бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын.
If she were an ordinary woman I think I should be a happier man. What could be more intolerable and foolish than my position, Uncle, when I find myself the only nonentity among a crowd of her guests, all celebrated authors and artists?
Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин.
I feel that they only endure me because I am herson. Personally I am nothing, nobody. I pulled through my third year at college by the skin of my teeth, as they say.
Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения...
I have neither money nor brains, and on my passport you may read that I am simply a citizen of Kiev. So was my father, but he was a well-known actor. When the celebrities that requent my mother’s drawing-room deign to notice me at all, I know they only look at me to measure my insignificance; I read their thoughts, and suffer from humiliation.
Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.
Sorin. Tell me, by the way, what is Trigorin like? I can’t understand him, he is always so silent.
Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло... Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то... как тебе сказать? Мило, талантливо... но... после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.
Treplieff. Trigorin is clever, simple, well-mannered, and a little, I might say, melancholic in disposition. Though still under forty, he is surfeited with praise. As for his stories, they are—how shall I put it?—pleasing, full of talent, but if you have read Tolstoi or Zola you somehow don’t enjoy Trigorin.
Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.
Sorin. Do you know, my boy, I like literary men. I once passionately desired two things: to marry, and to become an author. I have succeeded in neither. It must be pleasant to be even an insignificant author.
Треплев (прислушивается). Я слышу шаги... (Обнимает дядю.)Я без нее жить не могу... Даже звук ее шагов прекрасен... Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.)Волшебница, мечта моя...
Treplieff. [Listening] I hear footsteps! [He embraces his uncle] I cannot live without her; even the sound of her foot-steps is music to me. I am madly happy. [He goes quickly to meetNina, who comes in at that moment] My enchantress! My girl of dreams!
Нина (взволнованно). Я не опоздала... Конечно, я не опоздала... Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет...
Nina. [Excitedly] It can’t be that I am late? No, I am not late. Treplieff. [Kissing her hands] No, no, no!
Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня... Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)
Nina. I have been in a fever all day, I was so afraid my father would prevent my coming, but he and my stepmother have just gone driving. The sky is clear, the moon is rising. How I hurried to get here! How I urged my horse to go faster and faster! [Laughing] I am so glad to see you! [She shakes hands withSorin.
Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы... Ге-ге! Нехорошо! Нина. Это так... Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.
Sorin. Oho! Your eyes look as if you had been crying. You mustn’t do that. Nina. It is nothing, nothing. Do let us hurry. I must go in half an hour. No, no, for heaven’s sake do not urge me to stay. My father doesn’t know I am here.
Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.
Treplieff. As a matter of fact, it is time to begin now. I must call the audience.
Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера...»(Оглядывается.)Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»... Потом подумал и прибавил: «Но... противный». (Смеется и уходит.)
Sorin. Let me call them—and all—I am going this minute. [He goes toward the right, begins to sing “The Two Grenadiers,” then stops.] I was singing that once when a fellow-lawyer said to me: “You have a powerful voice, sir.” Then he thought a moment and added, “But it is a disagreeable one!” [He goes out laughing.
Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема... боятся, как бы я не пошла в актрисы... А меня тянет сюда к озеру, как чайку... Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)
Nina. My father and his wife never will let me come here; they call this place Bohemia and are afraid I shall become an actress. But this lake attracts me as it does the gulls. My heart is full of you. [She glances about her.
Треплев. Мы одни. Нина. Кажется, кто-то там... Треплев. Никого. Нина. Это какое дерево? Треплев. Вяз. Нина. Отчего оно такое темное? Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
Treplieff. We are alone. Nina. Isn’t that some one over there? Treplieff. No. [They kiss one another. Nina. What is that tree? Treplieff. An elm. Nina. Why does it look so dark? Treplieff. It is evening; everything looks dark now. Don’t go away early, I implore you.
Нина. Нельзя. Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно. Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.
Nina. I must. Treplieff. What if I were to follow you, Nina? I shall stand in your garden all night with my eyes on your window. Nina. That would be impossible; the watchman would see you, and Treasure is not used to you yet, and would bark.
Треплев. Я люблю вас. Нина. Тсс... Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков? Яков (за эстрадой). Точно так. Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит? Яков. Точно так.
Treplieff. I love you. Nina. Hush! Treplieff. [Listening to approaching footsteps] Who is that? Is it you, Jacob? Jacob. [On the stage] Yes, sir. Treplieff. To your places then. The moon is rising; the play must commence. Nina. Yes, sir.
Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.)Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..
Treplieff. Is the alcohol ready? Is the sulphur ready? There must be fumes of sulphur in the air when the red eyes shine out. [ToNina] Go, now, everything is ready. Are you nervous?
Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин... Играть при нем мне страшно и стыдно... Известный писатель... Он молод? Треплев. Да. Нина. Какие у него чудесные рассказы!
Nina. Yes, very. I am not so much afraid of your mother as I am of Trigorin. I am terrified and ashamed to act before him; he is so famous. Is he young? Treplieff. Yes. Nina. What beautiful stories he writes!
Треплев (холодно). Не знаю, не читал. Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц. Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.
Treplieff. [Coldly] I have never read any of them, so I can’t say. Nina. Your play is very hard to act; there are no living characters in it. Treplieff. Living characters! Life must be represented not as it is, but as it ought to be; as it appears in dreams.
Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь... Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.
Nina. There is so little action; it seems more like a recitation. I think love should always come into every play. NinaandTreplieffgo up onto the little stage;PaulinaandDorncome in. Paulina. It is getting damp. Go back and put on your goloshes.
Дорн. Мне жарко. Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе...
Dorn. I am quite warm. Paulina. You never will take care of yourself; you are quite obstinate about it, and yet you are a doctor, and know quite well that damp air is bad for you. You like to see me suffer, that’s what it is. You sat out on the terrace all yesterday evening on purpose.
Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила». Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной... вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится... Дорн. Мне 55 лет.
Dorn. [Sings] “Oh, tell me not that youth is wasted.” Paulina. You were so enchanted by the conversation of Madame Arkadina that you did not even notice the cold. Confess that you admire her. Dorn. I am fifty-five years old.
Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам. Дорн. Так что же вам угодно? Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!
Paulina. A trifle. That is not old for a man. You have kept your looks magnificently, and women still like you. Dorn. What are you trying to tell me? Paulina. You men are all ready to go down on your knees to an actress, all of you.
Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою...» Если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.
Dorn. [Sings] “Once more I stand before thee.” It is only right that artists should be made much of by society and treated differently from, let us say, merchants. It is a kind of idealism.
Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?
Paulina. When women have loved you and thrown themselves at your head, has that been idealism?
Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10—15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.
Dorn. [Shrugging his shoulders] I can’t say. There has been a great deal that was admirable in my relations with women. In me they liked, above all, the superior doctor. Ten years ago, you remember, I was the only decent doctor they had in this part of the country—and then, I have always acted like a man of honour.
Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой! Дорн. Тише. Идут.
Paulina. [Seizes his hand] Dearest! Dorn. Be quiet! Here they come. Arkadinacomes in onSorin’sarm; alsoTrigorin, Shamraeff, Medviedenko, andMasha.
Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?
Shamraeff. She acted most beautifully at the Poltava Fair in 1873; she was really magnificent. But tell me, too, where Tchadin the comedian is now? He was inimitable as Rasplueff, better than Sadofski. Where is he now?
Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.) Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.
Arkadina. Don’t ask me where all those antediluvians are! I know nothing about them. [She sits down. Shamraeff. [Sighing] Pashka Tchadin! There are none left like him. The stage is not what it was in his time. There were sturdy oaks growing on it then, where now but stumps remain.
Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше. Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil.
Dorn. It is true that we have few dazzling geniuses these days, but, on the other hand, the average of acting is much higher. Shamraeff. I cannot agree with you; however, that is a matter of taste, de gustibus.
Треплев выходит из-за эстрады. Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало? Треплев. Через минуту. Прошу терпения. Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»
EnterTrepliefffrom behind the stage. Arkadina. When will the play begin, my dear boy? Treplieff. In a moment. I must ask you to have patience. Arkadina. [Quoting from Hamlet] My son, “Thou turn’st mine eyes into my very soul;
Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?» Господа, начало! Прошу внимания!
And there I see such black grained spots As will not leave their tinct.” [A horn is blown behind the stage. Treplieff. Attention, ladies and gentlemen! The play is about to begin.
Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.)О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
[A pause] I shall commence. [He taps the door with a stick, and speaks in a loud voice] O, ye time-honoured, ancient mists that drive at night across the surface of this lake, blind you our eyes with sleep, and show us in our dreams that which will be in twice ten thousand years!
Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет. Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего. Аркадина. Пусть. Мы спим.
Sorin. There won’t be anything in twice ten thousand years. Treplieff. Then let them now show us that nothingness. Arkadina. Yes, let them—we are asleep.
Нина.
*The curtain rises. A vista opens across the lake. The moon hangs low above the horizon and is reflected in the water*. Nina, dressed in white, is seen seated on a great rock. Nina.
Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли...
All men and beasts, lions, eagles, and quails, horned stags, geese, spiders, silent fish that inhabit the waves, starfish from the sea, and creatures invisible to the eye—in one word, life—all, all life, completing the dreary round imposed upon it, has died out at last.
Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.
A thousand years have passed since the earth last bore a living creature on her breast, and the unhappy moon now lights her lamp in vain. No longer are the cries of storks heard in the meadows, or the drone of beetles in the groves of limes. All is cold, cold. All is void, void, void.
Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я... я...
All is terrible, terrible— [A pause] The bodies of all living creatures have dropped to dust, and eternal matter has transformed them into stones and water and clouds; but their spirits have flowed together into one, and that great world-soul am I!
Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.
In me is the spirit of the great Alexander, the spirit of Napoleon, of Cæsar, of Shakespeare, and of the tiniest leech that swims. In me the consciousness of man has joined hands with the instinct of the animal; I understand all, all, all, and each life lives again in me.
Аркадина (тихо). Это что-то декадентское. Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!
[The will-o-the-wisps flicker out along the lake shore.] Arkadina. [Whispers] What decadent rubbish is this? Treplieff. [Imploringly] Mother!
Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит... И вы, бледные огни, не слышите меня...
Nina. I am alone. Once in a hundred years my lips are opened, my voice echoes mournfully across the desert earth, and no one hears. And you, poor lights of the marsh, you do not hear me.
Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни.
You are engendered at sunset in the putrid mud, and flit wavering about the lake till dawn, unconscious, unreasoning, unwarmed by the breath of life.
Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.
Satan, father of eternal matter, trembling lest the spark of life should glow in you, has ordered an unceasing movement of the atoms that compose you, and so you shift and change for ever. I, the spirit of the universe, I alone am immutable and eternal.
Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли.
[A pause] Like a captive in a dungeon deep and void, I know not where I am, nor what awaits me. One thing only is not hidden from me: in my fierce and obstinate battle with Satan, the source of the forces of matter, I am destined to be victorious in the end.
Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль... А до тех пор ужас, ужас...
Matter and spirit will then be one at last in glorious harmony, and the reign of freedom will begin on earth. But this can only come to pass by slow degrees, when after countless eons the moon and earth and shining Sirius himself shall fall to dust. Until that hour, oh, horror!
Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза... Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно? Треплев. Да. Аркадина (смеется). Да, это эффект.
horror! horror! [*A pause. Two glowing red points are seen shining across the lake*] Satan, my mighty foe, advances; I see his dread and lurid eyes. Arkadina. I smell sulphur. Is that done on purpose? Treplieff. Yes. Arkadina. Oh, I see; that is part of the effect.
Треплев. Мама! Нина. Он скучает без человека... Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь. Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.
Treplieff. Mother! Nina. He longs for man——— Paulina. [ToDorn] You have taken off your hat again! Put it on, you will catch cold. Arkadina. The doctor has taken off his hat to Satan, father of eternal matter———
Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес! Аркадина. Что же ты сердишься?
Treplieff. [Loudly and angrily] Enough of this! There’s an end to the performance. Down with the curtain! Arkadina. Why, what are you so angry about?
Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес! Занавес опускается. Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне... я... (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)
Treplieff. [Stamping his foot] The curtain; down with it! [The curtain falls] Excuse me, I forgot that only a chosen few might write plays or act them. I have infringed the monopoly. I—I——— He would like to say more, but waves his hand instead, and goes out to the left.
Аркадина. Что с ним? Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием. Аркадина. Что же я ему сказала? Сорин. Ты его обидела. Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.
Arkadina. What is the matter with him? Sorin. You should not handle youthful egoism so roughly, sister. Arkadina. What did I say to him? Sorin. You hurt his feelings. Arkadina. But he told me himself that this was all in fun, so I treated his play as if it were a comedy.
Сорин. Все-таки...
Sorin. Nevertheless———
Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации... Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.
Arkadina. Now it appears that he has produced a masterpiece, if you please! I suppose it was not meant to amuse us at all, but that he arranged the performance and fumigated us with sulphur to demonstrate to us how plays should be written, and what is worth acting. I am tired of him. No one could stand his constant thrusts and sallies. He is a wilful, egotistic boy.
Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.
Sorin. He had hoped to give you pleasure.
Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.
Arkadina. Is that so? I notice, though, that he did not choose an ordinary play, but forced his decadent trash on us. I am willing to listen to any raving, so long as it is not meant seriously, but in showing us this, he pretended to be introducing us to a new form of art, and inaugurating a new era. In my opinion, there was nothing new about it, it was simply an exhibition of bad temper.
Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может. Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое. Дорн. Юпитер, ты сердишься...
Trigorin. Everybody must write as he feels, and as best he may. Arkadina. Let him write as he feels and can, but let him spare me his nonsense. Dorn. Thou art angry, O Jove!
Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.)Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.
Arkadina. I am a woman, not Jove. [She lights a cigarette] And I am not angry, I am only sorry to see a young man foolishly wasting his time. I did not mean to hurt him.
Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!
Medviedenko. No one has any ground for separating life from matter, as the spirit may well consist of the union of material atoms. [Excitedly, toTrigorin] Some day you should write a play, and put on the stage the life of a schoolmaster. It is a hard, hard life.
Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо! Полина Андреевна. Это на том берегу.
Arkadina. I agree with you, but do not let us talk about plays or atoms now. This is such a lovely evening. Listen to the singing, friends, how sweet it sounds. Paulina. Yes, they are singing across the water. [A pause.
Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10—15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы...
Arkadina. [ToTrigorin] Sit down beside me here. Ten or fifteen years ago we had music and singing on this lake almost all night. There are six houses on its shores. All was noise and laughter and romance then, such romance!
Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.)Костя! Сын! Костя!
The young star and idol of them all in those days was this man here, [Nods towardDorn] Doctor Eugene Dorn. He is fascinating now, but he was irresistible then. But my conscience is beginning to prick me. Why did I hurt my poor boy? Iam uneasy about him. [Loudly] Constantine! Constantine!
Маша. Я пойду поищу его. Аркадина. Пожалуйста, милая. Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.) Нина (выходя из-за эстрады.)Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)
Masha. Shall I go and find him? Arkadina. If you please, my dear. Masha. [Goes off to the left, calling] Mr. Constantine! Oh, Mr. Constantine! Nina. [Comes in from behind the stage] I see that the play will never be finished, so now I can go home. Good evening. [She kissesArkadinaandPaulina.
Сорин. Браво! браво! Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!
Sorin. Bravo! Bravo! Arkadina. Bravo! Bravo! We were quite charmed by your acting. With your looks and such a lovely voice it is a crime for you to hide yourself in the country. You must be very talented. It is your duty to go on the stage, do you hear me?
Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.)Но она никогда не осуществится. Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич. Нина. Ах, я так рада... (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю...
Nina. It is the dream of my life, which will never come true. Arkadina. Who knows? Perhaps it will. But let me present Monsieur Boris Trigorin. Nina. I am delighted to meet you. [Embarrassed] I have read all your books.
Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился. Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.
Arkadina. [DrawingNinadown beside her] Don’t be afraid of him, dear. He is a simple, good-natured soul, even if he is a celebrity. See, he is embarrassed himself. Dorn. Couldn’t the curtain be raised now? It is depressing to have it down.
Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес! Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса? Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная. Должно быть, в этом озере много рыбы.
Shamraeff. [Loudly] Jacob, my man! Raise the curtain! Nina. [ToTrigorin] It was a curious play, wasn’t it? Trigorin. Very. I couldn’t understand it at all, but I watched it with the greatest pleasure because you acted with such sincerity, and the setting was beautiful. [A pause] There must be a lot of fish in this lake.
Нина. Да. Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок. Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.
Nina. Yes, there are. Trigorin. I love fishing. I know of nothing pleasanter than to sit on a lake shore in the evening with one’s eyes on a floating cork. Nina. Why, I should think that for one who has tasted the joys of creation, no other pleasure could exist.
Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.
Arkadina. Don’t talk like that. He always begins to flounder when people say nice things to him.
Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже...
Shamraeff. I remember when the famous Silva was sing- ing once in the Opera House at Moscow, how delighted we all were when he took the low C. Well, you can imagine our astonishment when one of the church cantors, who happened
Вот этак (низким баском): браво, Сильва... Театр так и замер. Дорн. Тихий ангел пролетел. Нина. А мне пора. Прощайте.
to be sitting in the gallery, suddenly boomed out: “Bravo, Silva!” a whole octave lower. Like this: [n a deep bass voice] “Bravo, Silva!” The audience was left breathless. [A pause. Dorn. An angel of silence is flying over our heads. Nina. I must go. Good-bye.
Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим. Нина. Меня ждет папа. Аркадина. Какой он, право... (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.
Arkadina. Where to? Where must you go so early? We shan’t allow it. Nina. My father is waiting for me. Arkadina. How cruel he is, really. [They kiss each other] Then I suppose we can’t keep you, but it is very hard indeed to let you go.
Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать! Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка. Нина (испуганно). О, нет, нет! Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь! Нина. Не могу, Петр Николаевич.
Nina. If you only knew how hard it is for me to leave you all. Arkadina. Somebody must see you home, my pet. Nina. [Startled] No, no! Sorin. [Imploringly] Don’t go! Nina. I must.
Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право... Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)
Sorin. Stay just one hour more, and all. Come now, really, you know. Nina. [*Struggling against her desire to stay; through her tears*] No, no, I can’t. [She shakes hands with him and quickly goes out.
Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.
Arkadina. An unlucky girl! They say that her mother left the whole of an immense fortune to her husband, and now the child is penniless because the father has already willed everything away to his second wife. It is pitiful.
Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость. Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.
Dorn. Yes, her papa is a perfect beast, and I don’t mind saying so—it is what he deserves. Sorin. [Rubbing his chilled hands] Come, let us go in; the night is damp, and my legs are aching.
Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.) Шамраев (подавая руку жене). Мадам?
Arkadina. Yes, you act as if they were turned to stone; you can hardly move them. Come, you unfortunate old man. [She takes his arm. Shamraeff. [Offering his arm to his wife] Permit me, madame.
Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.
Sorin. I hear that dog howling again. Won’t you please have it unchained, Shamraeff?
Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.)Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.
Shamraeff. No, I really can’t, sir. The granary is full of millet, and I am afraid thieves might break in if the dog were not there. [Walking besideMedviedenko] Yes, a whole octave lower: “Bravo, Silva!” and he wasn’t a singer either, just a simple church cantor.
Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?
Medviedenko. What salary does the church pay its singers?
Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно... Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.
[All go out exceptDorn. Dorn. I may have lost my judgment and my wits, but I must confess I liked that play. There was something in it. When the girl spoke of her solitude and the Devil’s eyes gleamed across the lake, I felt my hands shaking with excitement. It was so fresh and naive. But here he comes; let me say something pleasant to him.
Треплев (входит). Уже нет никого. Дорн. Я здесь. Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.
Treplieffcomes in. Treplieff. All gone already? Dorn. I am here. Treplieff. Masha has been yelling for me all over the park. An insufferable creature.
Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.
Dorn. Constantine, your play delighted me. It was strange, of course, and I did not hear the end, but it made a deep impression on me. You have a great deal of talent, and must persevere in your work.
Фуй, какой нервный. Слезы на глазах... Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!
Treplieffseizes his hand and squeezes it hard, then kisses him impetuously. Dorn. Tut, tut! how excited you are. Your eyes are full of tears. Listen to me. You chose your subject in the realm of abstract thought, and you did quite right. A work of art should invariably embody some lofty idea. Only that which is seriously meant can ever be beautiful. How pale you are!
Треплев. Так вы говорите — продолжать?
Treplieff. So you advise me to persevere?
Дорн. Да... Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.
Dorn. Yes, but use your talent to express only deep and eternal truths. I have led a quiet life, as you know, and am a contented man, but if I should ever experience the exaltation that an artist feels during his moments of creation, I think I should spurn this material envelope of my soul and everything connected with it, and should soar away into heights above this earth.
Треплев. Виноват, где Заречная? Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.
Treplieff. I beg your pardon, but where is Nina? Dorn. And yet another thing: every work of art should have a definite object in view. You should know why you are writing, for if you follow the road of art without a goal before your eyes, you will lose yourself, and your genius will be your ruin.
Треплев (нетерпеливо). Где Заречная? Дорн. Она уехала домой. Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть... Мне необходимо ее видеть... Я поеду... Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.
Treplieff. [Impetuously] Where is Nina? Dorn. She has gone home. Treplieff. [In despair] Gone home? What shall I do? I want to see her; I must see her! I shall follow her. Dorn. My dear boy, keep quiet.
Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать. Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна. Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!
Treplieff. I am going. I must go. Mashacomes in. Masha. Your mother wants you to come in, Mr. Constantine. She is waiting for you, and is very uneasy. Treplieff. Tell her I have gone away. And for heaven’s sake, all of you, leave me alone! Go away! Don’t follow me about!
Дорн. Но, но, но, милый... нельзя так... Нехорошо. Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю... (Уходит.) Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!
Dorn. Come, come, old chap, don’t act like this; it isn’t kind at all. Treplieff. [Through his tears] Good-bye, doctor, and thank you. Treplieffgoes out. Dorn. [Sighing] Ah, youth, youth!
Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость... (Нюхает табак.) Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко! В доме, кажется, играют. Надо идти.
Masha. It is always “Youth, youth,” when there is nothing else to be said. She takes snuff. Dorntakes the snuff-box out of her hands and flings it into the bushes. Dorn. Don’t do that, it is horrid. [A pause] I hear music in the house. I must go in.
Маша. Погодите. Дорн. Что? Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить... (Волнуясь.)Я не люблю своего отца... но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки... Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее... Не могу дольше...
Masha. Wait a moment. Dorn. What do you want? Masha. Let me tell you again. I feel like talking. [She grows more and more excited] I do not love my father, but my heart turns to you. For some reason, I feel with all my soul that you are near to me. Help me! Help me, or I shall do something foolish and mock at my life,*and ruin it. I am at the end of my strength.
Дорн. Что? В чем помочь? Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.
Dorn. What is the matter? How can I help you? Masha. I am in agony. No one, no one can imagine how I suffer. [She lays her head on his shoulder and speaks softly] I love Constantine.
Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви... О, колдовское озеро! (Нежно.)Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?
Dorn. Oh, how excitable you all are! And how much love there is about this lake of spells! [Tenderly] But what can I do for you, my child? What? What?
