Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода. Дни проходили. Зинаида становилась всё странней, всё непонятней. Однажды я вошел к ней и увидел ее сидящей на соломенном стуле, с головой, прижатой к острому краю стола. Она выпрямилась… всё лицо ее было облито слезами.
The days passed by. Zinaïda became stranger and stranger, and more and more incomprehensible. One day I went over to her, and saw her sitting in a basket-chair, her head pressed to the sharp edge of the table. She drew herself up . . . her whole face was wet with tears.
— А! вы! — сказала она с жестокой усмешкой. — Подите-ка сюда. Я подошел к ней: она положила мне руку на голову и, внезапно ухватив меня за волосы, начала крутить их. — Больно… — проговорил я наконец.
'Ah, you!' she said with a cruel smile. 'Come here.' I went up to her. She put her hand on my head, and suddenly catching hold of my hair, began pulling it. 'It hurts me,' I said at last.
— А! больно! а мне не больно? не больно? — повторила она. — Ай! — вскрикнула она вдруг, увидав, что выдернула у меня маленькую прядь волос. — Что это я сделала? Бедный мсьё Вольдемар!
'Ah! does it? And do you suppose nothing hurts me?' she replied. 'Ai!' she cried suddenly, seeing she had pulled a little tuft of hair out. 'What have I done? Poor M'sieu Voldemar!'
Она осторожно расправила вырванные волосы, обмотала их вокруг пальца и свернула их в колечко. — Я ваши волосы к себе в медальон положу и носить их буду, — сказала она, а у самой на глазах всё блестели слезы. — Это вас, быть может, утешит немного… а теперь прощайте.
She carefully smoothed the hair she had torn out, stroked it round her finger, and twisted it into a ring. 'I shall put your hair in a locket and wear it round my neck,' she said, while the tears still glittered in her eyes. 'That will be some small consolation to you, perhaps . . . and now good-bye.'
Я вернулся домой и застал там неприятность. У матушки происходило объяснение с отцом: она в чем-то упрекала его, а он, по своему обыкновению, холодно и вежливо отмалчивался — и скоро уехал.
I went home, and found an unpleasant state of things there. My mother was having a scene with my father; she was reproaching him with something, while he, as his habit was, maintained a polite and chilly silence, and soon left her.
Я не мог слышать, о чем говорила матушка, да и мне было не до того; помню только, что по окончании объяснения она велела позвать меня к себе в кабинет и с большим неудовольствием отозвалась о моих частых посещениях у княгини, которая, по ее словам, была une femme capable de tout[1].
I could not hear what my mother was talking of, and indeed I had no thought to spare for the subject; I only remember that when the interview was over, she sent for me to her room, and referred with great displeasure to the frequent visits I paid the princess, who was, in her words, une femme capable de tout.
Я подошел к ней к ручке (это я делал всегда, когда хотел прекратить разговор) и ушел к себе. Слезы Зинаиды меня совершенно сбили с толку; я решительно не знал, на какой мысли остановиться, и сам готов был плакать: я все-таки был ребенком, несмотря на мои шестнадцать лет.
I kissed her hand (this was what I always did when I wanted to cut short a conversation) and went off to my room. Zinaïda's tears had completely overwhelmed me; I positively did not know what to think, and was ready to cry myself;
Уже я не думал более о Малевском, хотя Беловзоров с каждым днем становился всё грознее и грознее и глядел на увертливого графа, как волк на барана;
I was a child after all, in spite of my sixteen years. I had now given up thinking about Malevsky, though Byelovzorov looked more and more threatening every day, and glared at the wily count like a wolf at a sheep;
да я ни о чем и ни о ком не думал. Я терялся в соображениях и всё искал уединенных мест. Особенно полюбил я развалины оранжереи. Взберусь, бывала, на высокую стену, сяду и сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому становится себя жалко, — и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так упивался я ими!..
but I thought of nothing and of no one. I was lost in imaginings, and was always seeking seclusion and solitude. I was particularly fond of the ruined greenhouse. I would climb up on the high wall, and perch myself, and sit there, such an unhappy, lonely, and melancholy youth, that I felt sorry for myself—and how consolatory where those mournful sensations, how I revelled in them! . . .
Вот однажды сижу я на стене, гляжу вдаль и слушаю колокольный звон… Вдруг что-то пробежало по мне — ветерок не ветерок и не дрожь, а словно дуновение, словно ощущение чьей-то близости…
One day I was sitting on the wall looking into the distance and listening to the ringing of the bells.. . . Suddenly something floated up to me—not a breath of wind and not a shiver, but as it were a whiff of fragrance—as it were, a sense of some one's being near.
Я опустил глаза. Внизу, по дороге, в легком сереньком платье, с розовым зонтиком на плече, поспешно шла Зинаида. Она увидела меня, остановилась и, откинув край соломенной шляпы, подняла на меня свои бархатные глаза.
. . . I looked down. Below, on the path, in a light greyish gown, with a pink parasol on her shoulder, was Zinaïda, hurrying along. She caught sight of me, stopped, and pushing back the brim of her straw hat, she raised her velvety eyes to me.
— Что это вы делаете там, на такой вышине? — спросила она меня с какой-то странной улыбкой. — Вот, — продолжала она, — вы всё уверяете, что вы меня любите, — спрыгните ко мне на дорогу, если вы действительно любите меня.
'What are you doing up there at such a height?' she asked me with a rather queer smile. 'Come,' she went on, 'you always declare you love me; jump down into the road to me if you really do love me.'
Не успела Зинаида произнести эти слова, как я уже летел вниз, точно кто подтолкнул меня сзади. В стене было около двух сажен вышины. Я пришелся о землю ногами, но толчок был так силен, что я не мог удержаться: я упал и на мгновенье лишился сознанья.
Zinaïda had hardly uttered those words when I flew down, just as though some one had given me a violent push from behind. The wall was about fourteen feet high. I reached the ground on my feet, but the shock was so great that I could not keep my footing;
Когда я пришел в себя, я, не раскрывая глаз, почувствовал возле себя Зинаиду. — Милый мой мальчик, — говорила она, наклонясь надо мною, и в голосе ее звучала встревоженная нежность, — как мог ты это сделать, как мог ты послушаться… Ведь я люблю тебя… встань.
I fell down, and for an instant fainted away. When I came to myself again, without opening my eyes, I felt Zinaïda beside me. 'My dear boy,' she was saying, bending over me, and there was a note of alarmed tenderness in her voice, 'how could you do it, dear; how could you obey? . . . You know I love you. . . . Get up.'
Ее грудь дышала возле моей, ее руки прикасались моей головы, и вдруг — что сталось со мной тогда! — ее мягкие, свежие губы начали покрывать всё мое лицо поцелуями… они коснулись моих губ…
Her bosom was heaving close to me, her hands were caressing my head, and suddenly—what were my emotions at that moment—her soft, fresh lips began covering my face with kisses . . . they touched my lips..
Но тут Зинаида, вероятно, догадалась, по выражению моего лица, что я уже пришел в себя, хотя я всё глаз не раскрывал, — и, быстро приподнявшись, промолвила: — Ну вставайте, шалун, безумный; что это вы лежите в пыли?
. . But then Zinaïda probably guessed by the expression of my face that I had regained consciousness, though I still kept my eyes closed, and rising rapidly to her feet, she said: 'Come, get up, naughty boy, silly, why are you lying in the dust?'
Я поднялся. — Подайте мне мой зонтик, — сказала Зинаида, — вишь, я его куда бросила; да не смотрите не меня так… что за глупости? Вы не ушиблись? чай, обожглись в крапиве? Говорят вам, не смотрите на меня…
I got up. 'Give me my parasol,' said Zinaïda, 'I threw it down somewhere, and don't stare at me like that . . . what ridiculous nonsense! you're not hurt, are you? stung by the nettles, I daresay? Don't stare at me, I tell you..
Да он ничего не понимает, не отвечает, — прибавила она, словно про себя. — Ступайте домой, мсьё Вольдемар, почиститесь, да не смейте идти за мной — а то я рассержусь, и уже больше никогда…
. . But he doesn't understand, he doesn't answer,' she added, as though to herself.. . . 'Go home, M'sieu' Voldemar, brush yourself, and don't dare to follow me, or I shall be angry, and never again . . .'
Она не договорила своей речи и проворно удалилась, а я присел на дорогу… ноги меня не держали. Крапива обожгла мне руки, спина ныла, и голова кружилась; но чувство блаженства, которое я испытал тогда, уже не повторилось в моей жизни. Оно стояло сладкой болью во всех моих членах и разрешилось наконец восторженными прыжками и восклицаниями. Точно: я был еще ребенок.
She did not finish her sentence, but walked rapidly away, while I sat down by the side of the road . . . my legs would not support me. The nettles had stung my hands, my back ached, and my head was giddy; but the feeling of rapture I experienced then has never come a second time in my life. It turned to a sweet ache in all my limbs and found expression at last in joyful hops and skips and shouts. Yes, I was still a child.
