Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их числе.
On the evening of the same day the usual guests were assembled at the Zasyekins'. I was among them.
Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила.
The conversation turned on Meidanov's poem. Zinaïda expressed genuine admiration of it.
— Но знаете ли что? — сказала она ему, — если б я была поэтом, я бы другие брала сюжеты. Может быть, всё это вздор, но мне иногда приходят в голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо начинает становиться и розовым и серым. Я бы, например… Вы не будете надо мной смеяться?
'But do you know what?' she said to him. 'If I were a poet, I would choose quite different subjects. Perhaps it's all nonsense, but strange ideas sometimes come into my head, especially when I 'm not asleep in the early morning, when the sky begins to turn rosy and grey both at once. I would, for instance . . . You won't laugh at me?'
— Нет! нет! — воскликнули мы все в один голос. — Я бы представила, — продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторону, — целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке — на тихой реке. Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна.
'No, no!' we all cried, with one voice. 'I would describe,' she went on, folding her arms across her bosom and looking away, 'a whole company of young girls at night in a great boat, on a silent river. The moon is shining, and they are all in white, and wearing garlands of white flowers, and singing, you know, something in the nature of a hymn.'
— Понимаю, понимаю, продолжайте, — значительно и мечтательно промолвил Майданов.
'I see—I see; go on,' Meidanov commented with dreamy significance.
— Вдруг — шум, хохот, факелы, бубны на берегу… Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком. Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт… только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные. Не забудьте также тигровых кож и чаш — и золота, много золота.
'All of a sudden, loud clamour, laughter, torches, tambourines on the bank. . . . It's a troop of Bacchantes dancing with songs and cries. It's your business to make a picture of it, Mr. Poet; . . . only I should like the torches to be red and to smoke a great deal, and the Bacchantes' eyes to gleam under their wreaths, and the wreaths to be dusky. Don't forget the tiger-skins, too, and goblets and gold—lots of gold.. . .'
— Где же должно быть золото? — спросил Майданов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри.
'Where ought the gold to be?' asked Meidanov, tossing back his sleek hair and distending his nostrils.
— Где? На плечах, на руках, на ногах, везде. Говорят, в древности женщины золотые кольца носили на щиколотках. Вакханки зовут к себе девушек в лодке.
'Where? on their shoulders and arms and legs—everywhere. They say in ancient times women wore gold rings on their ankles. The Bacchantes call the girls in the boat to them.
Девушки перестали петь свой гимн — они не могут его продолжать, — но они не шевелятся: река подносит их к берегу. И вот вдруг одна из них тихо поднимается…
The girls have ceased singing their hymn—they cannot go on with it, but they do not stir, the river carries them to the bank. And suddenly one of them slowly rises. . . .
Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются… Она перешагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту… Представьте тут дым клубами, и всё смешалось. Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу.
This you must describe nicely: how she slowly gets up in the moonlight, and how her companions are afraid. . . . She steps over the edge of the boat, the Bacchantes surround her, whirl her away into night and darkness.. . . Here put in smoke in clouds and everything in confusion. There is nothing but the sound of their shrill cry, and her wreath left lying on the bank.'
Зинаида умолкла. («О! она полюбила!» — подумал я опять.) — И только? — спросил Майданов. — Только, — отвечала она. — Это не может быть сюжетом для целой поэмы, — важно заметил он, — но для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь.
Zinaïda ceased. ('Oh! she is in love!' I thought again.) 'And is that all?' asked Meidanov. 'That's all.' 'That can't be the subject of a whole poem,' he observed pompously, 'but I will make use of your idea for a lyrical fragment.'
— В романтическом роде? — спросил Малевский. — Конечно, в романтическом роде, байроновском. — А по-моему, Гюго лучше Байрона, — небрежно промолвил молодой граф, — интереснее.
'In the romantic style?' queried Malevsky. 'Of course, in the romantic style—Byronic.' 'Well, to my mind, Hugo beats Byron,' the young count observed negligently; 'he's more interesting.'
— Гюго — писатель первоклассный, — возразил Майданов, — и мой приятель Тонкошеев, в своем испанском романе «Эль-Тровадор»… — Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? — перебила Зинаида.
'Hugo is a writer of the first class,' replied Neidanov; 'and my friend, Tonkosheev, in his Spanish romance, El Trovador . . .' 'Ah! is that the book with the question-marks turned upside down?' Zinaïda interrupted.
— Да. Это так принято у испанцев. Я хотел сказать, что Тонкошеев… — Ну, вы опять заспорите о классицизме и романтизме, — вторично перебила его Зинаида. — Давайте лучше играть…
'Yes. That's the custom with the Spanish. I was about to observe that Tonkosheev . . .' 'Come! you're going to argue about classicism and romanticism again,' Zinaïda interrupted him a second time. 'We 'd much better play . . .'
— В фанты? — подхватил Лушин. — Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)
'Forfeits?' put in Lushin. 'No, forfeits are a bore; at comparisons.' (This game Zinaïda had invented herself. Some object was mentioned, every one tried to compare it with something, and the one who chose the best comparison got a prize.)
Она подошла к окну. Солнце только что село: на небе высоко стояли длинные красные облака.
She went up to the window. The sun was just setting; high up in the sky were large red clouds.
— На что похожи эти облака? — спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: — Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию. Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?
'What are those clouds like?' questioned Zinaïda; and without waiting for our answer, she said, 'I think they are like the purple sails on the golden ship of Cleopatra, when she sailed to meet Antony. Do you remember, Neidanov, you were telling me about it not long ago?'
Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что облака напоминали именно эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет. — А сколько лет было тогда Антонию? — спросила Зинаида.
All of us, like Polonius in Hamlet, opined that the clouds recalled nothing so much as those sails, and that not one of us could discover a better comparison. 'And how old was Antony then?' inquired Zinaïda.
— Уж, наверное, был молодой человек, — заметил Малевский. — Да, молодой, — уверительно подтвердил Майданов. — Извините, — воскликнул Лушин, — ему было за сорок лет. — За сорок лет, — повторила Зинаида, взглянув на него быстрым взглядом.
'A young man, no doubt,' observed Malevsky. 'Yes, a young man,' Meidanov chimed in in confirmation. 'Excuse me,' cried Lushin, 'he was over forty.' 'Over forty,' repeated Zinaïda, giving him a rapid glance.. . .
Я скоро ушел домой. «Она полюбила, — невольно шептали мои губы. — Но кого?»
I soon went home. 'She is in love,' my lips unconsciously repeated.. . . 'But with whom?'
