Я так был весел и горд весь этот день, я так живо сохранял на моем лице ощущение Зинаидиных поцелуев, я с таким содроганием восторга вспоминал каждое ее слово, я так лелеял свое неожиданное счастие, что мне становилось даже страшно, не хотелось даже увидеть ее, виновницу этих новых ощущений.
I was so proud and light-hearted all that day, I so vividly retained on my face the feeling of Zinaïda's kisses, with such a shudder of delight I recalled every word she had uttered, I so hugged my unexpected happiness that I felt positively afraid, positively unwilling to see her, who had given rise to these new sensations.
Мне казалось, что уже больше ничего нельзя требовать от судьбы, что теперь бы следовало «взять, вздохнуть хорошенько в последний раз, да и умереть».
It seemed to me that now I could ask nothing more of fate, that now I ought to 'go, and draw a deep last sigh and die.'
Зато на следующий день, отправляясь во флигель, я чувствовал большое смущение, которое напрасно старался скрыть под личиною скромной развязности, приличной человеку, желающему дать знать, что он умеет сохранить тайну.
But, next day, when I went into the lodge, I felt great embarrassment, which I tried to conceal under a show of modest confidence, befitting a man who wishes to make it apparent that he knows how to keep a secret.
Зинаида приняла меня очень просто, без всякого волнения, только погрозила мне пальцем и спросила: нет ли у меня синих пятен? Вся моя скромная развязность и таинственность исчезли мгновенно, а вместе с ними и смущение мое.
Zinaïda received me very simply, without any emotion, she simply shook her finger at me and asked me, whether I wasn't black and blue? All my modest confidence and air of mystery vanished instantaneously and with them my embarrassment.
Конечно, я ничего не ожидал особенного, но спокойствие Зинаиды меня точно холодной водой окатило. Я понял, что я дитя в ее глазах, — и мне стало очень тяжело!
Of course, I had not expected anything particular, but Zinaïda's composure was like a bucket of cold water thrown over me. I realised that in her eyes I was a child, and was extremely miserable!
Зинаида ходила взад и вперед по комнате, всякий раз быстро улыбалась, как только взглядывала на меня; но мысли ее были далеко, я это ясно видел… «Заговорить самому о вчерашнем деле, — подумал я, — спросить ее, куда она так спешила, чтобы узнать окончательно…», но я только махнул рукой и присел в уголок.
Zinaïda walked up and down the room, giving me a quick smile, whenever she caught my eye, but her thoughts were far away, I saw that clearly. . . . 'Shall I begin about what happened yesterday myself,' I pondered; 'ask her, where she was hurrying off so fast, so as to find out once for all' . . . but with a gesture of despair, I merely went and sat down in a corner.
Беловзоров вошел; я ему обрадовался. — Не нашел я вам верховой лошади, смирной, — заговорил он суровым голосом, — Фрейтаг мне ручается за одну — да я не уверен. Боюсь.
Byelovzorov came in; I felt relieved to see him. 'I've not been able to find you a quiet horse,' he said in a sulky voice; 'Freitag warrants one, but I don't feel any confidence in it, I am afraid.'
— Чего же вы боитесь, — спросила Зинаида, — позвольте спросить? — Чего? Ведь вы не умеете ездить. Сохрани бог, что случится! И что за фантазия пришла вам вдруг в голову?
'What are you afraid of?' said Zinaïda; 'allow me to inquire?' ^What am I afraid of? Why, you don't know how to ride. Lord save us, what might happen! What whim is this has come over you all of a sudden?'
— Ну, это мое дело, мсьё мой зверь. В таком случае я попрошу Петра Васильевича… (Моего отца звали Петром Васильевичем. Я удивился тому, что она так легко и свободно упомянула его имя, точно она была уверена в его готовности услужить ей).
'Come, that's my business. Sir Wild Beast. In that case I will ask Piotr Vassilievitch.' . . . (My father's name was Piotr Vassilievitch. I was surprised at her mentioning his name so lightly and freely, as though she were confident of his readiness to do her a service.)
— Вот как, — возразил Беловзоров. — Вы это с ним хотите ездить? — С ним или с другим — это для вас всё равно. Только не с вами. — Не со мной, — повторил Беловзоров. — Как хотите. Что ж? Я вам лошадь доставлю.
'Oh, indeed,' retorted Byelovzorov, 'you mean to go out riding with him then?' 'With him or with some one else is nothing to do with you. Only not with you, anyway.' 'Not with me,' repeated Byelovzorov. 'As you wish. Well, I shall find you a horse.'
— Да только смотрите, не корову какую-нибудь. Я вас предуведомляю, что я хочу скакать. — Скачите, пожалуй… С кем же это, с Малевским, что ли, вы поедете?
'Yes, only mind now, don't send some old cow. I warn you I want to gallop.' 'Gallop away by all means . . . with whom is it, with Malevsky, you are going to ride?'
— А почему бы и не с ним, воин? Ну, успокойтесь, — прибавила она, — и не сверкайте глазами. Я и вас возьму. Вы знаете, что для меня теперь Малевский — фи! — Она тряхнула головой. — Вы это говорите, чтобы меня утешит, — проворчал Беловзоров.
'And why not with him, Mr. Pugnacity? Come, be quiet,' she added, 'and don't glare. I 'll take you too. You know that to my mind now Malevsky's—ugh!' She shook her head. 'You say that to console me,' growled Byelovzorov.
Зинаида прищурилась. — Это вас утешает?.. О… о… о… воин! — сказала она наконец, как бы не найдя другого слова. — А вы, мсьё Вольдемар, поехали ли бы вы с нами?
Zinaïda half closed her eyes. 'Does that console you? O. . .O. . .O. . . Mr. Pugnacity!' she said at last, as though she could find no other word. 'And you, M'sieu' Voldemar, would you come with us?'
— Я не люблю… в большом обществе… — пробормотал я, не поднимая глаз. — Вы предпочитаете tête-à-tête?..[1] Ну, вольному воля, спасенному… рай, — промолвила она вздохнувши. — Ступайте же, Беловзоров, хлопочите. Мне лошадь нужна к завтрашнему дню.
'I don't care to . . . in a large party,' I muttered, not raising my eyes. 'You prefer a tête-à-tête? . . . Well, freedom to the free, and heaven to the saints,' she commented with a sigh. 'Go along, Byelovzorov, and bestir yourself. I must have a horse for to-morrow.'
— Да; а деньги откуда взять? — вмешалась княгиня. Зинаида наморщила брови. — Я у вас их не прошу; Беловзоров мне поверит. — Поверит, поверит… — проворчала княгиня — и вдруг во всё горло закричала: — Дуняшка!
'Oh, and where's the money to come from?' put in the old princess. Zinaïda scowled. 'I won't ask you for it; Byelovzorov will trust me.' 'He'll trust you, will he?' . . . grumbled the old princess, and all of a sudden she screeched at the top of her voice, 'Duniashka!'
— Maman, я вам подарила колокольчик, — заметила княжна. — Дуняшка! — повторила старуха. Беловзоров откланялся; я ушел вместе с ним. Зинаида меня не удерживала.
'Maman, I have given you a bell to ring,' observed Zinaïda. 'Duniashka!' repeated the old lady. Byelovzorov took leave; I went away with him. Zinaïda did not try to detain me.
