Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя... Жить без него не может...
Masha. [CallingTreplieff] Mr. Constantine, where are you? [Looking about her] There is no-one here. His old uncle is forever asking for Constantine, and can’t live without him for an instant.
Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки. Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.
Medviedenko. He dreads being left alone. [Listening to the wind] This is a wild night. We have had this storm for two days. Masha. [Turning up the lamp] The waves on the lake are enormous.
Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
Medviedenko. It is very dark in the garden. Do you know, I think that old theatre ought to be knocked down. It is still standing there, naked and hideous as a skeleton, with the curtain flapping in the wind. I thought I heard a voice weeping in it as I passed there last night.
Маша. Ну, вот... Медведенко. Поедем, Маша, домой! Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать. Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден. Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.
Masha. What an idea! [A pause. Medviedenko. Come home with me, Masha. Masha. [Shaking her head] I shall spend the night here. Medviedenko. [Imploringly] Do come, Masha. The baby must be hungry. Masha. Nonsense, Matriona will feed it. [A pause.
Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери. Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.
Medviedenko. It is a pity to leave him three nights without his mother. Masha. You are getting too tiresome. You used sometimes to talk of other things besides home and the baby, home and the baby. That is all I ever hear from you now.
Медведенко. Поедем, Маша! Маша. Поезжай сам. Медведенко. Твой отец не даст мне лошади. Маша. Даст. Ты попроси, он и даст. Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?
Medviedenko. Come home, Masha. Masha. You can go home if you want to. Medviedenko. Your father won’t give me a horse. Masha. Yes, he will; ask him. Medviedenko. I think I shall. Are you coming home to-morrow?
Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал... Зачем это, мама? Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.
Masha. Yes, yes, to-morrow. She takes snuff. TreplieffandPaulinacome in. Treplieffis carrying some pillows and a blanket, andPaulinais carrying sheets and pillow cases. They lay them on the divan, andTreplieffgoes and sits down at his desk. Masha. Who is that for, mother? Paulina. Mr. Sorin asked to sleep in Constantine’s room to-night.
Маша. Давайте я... (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый... (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.) Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)
Masha. Let me make the bed. She makes the bed. Paulinagoes up to the desk and looks at the manuscripts lying on it. [A pause. Medviedenko. Well, I am going. Good-bye, Masha. [He kisses his wife’s hand] Good-bye, mother. [He tries to kiss his mother-in-law’s hand.
Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом. Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.
Paulina. [Crossly] Be off, in God’s name! Treplieffshakes hands with him in silence, andMedviedenkogoes out.
Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал... Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..
Paulina. [Looking at the manuscripts] No one ever dreamed, Constantine, that you would one day turn into a real author. The magazines pay you well for your stories. [She strokes his hair.] You have grown handsome, too. Dear, kind Constantine, be a little nicer to my Masha.
Маша (постилая). Оставьте его, мама. Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая. Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.
Masha. [Still making the bed] Leave him alone, mother. Paulina. She is a sweet child. [A pause] A woman, Constantine, asks only for kind looks. I know that from experience. Treplieffgets up from his desk and goes out without a word.
Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать! Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька. Маша. Очень нужно! Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.
Masha. There now! You have vexed him. I told you not to bother him. Paulina. I am sorry for you, Masha. Masha. Much I need your pity! Paulina. My heart aches for you. I see how things are, and understand.
Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды... Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду... с корнем из сердца вырву.
Masha. You see what doesn’t exist. Hopeless love is only found in novels. It is a trifle; all one has to do is to keep a tight rein on oneself, and keep one’s head clear. Love must be plucked out the moment it springs up in the heart. My husband has been promised a school in another district, and when we have once left this place I shall forget it all. I shall tear my passion out by the roots.
Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует. Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.
[The notes of a melancholy waltz are heard in the distance. Paulina. Constantine is playing. That means he is sad. Mashasilently waltzes a few turns to the music. Masha. The great thing, mother, is not to have him continually in sight. If my Simon could only get his remove I should forget it all in a month or two. It is a trifle.
Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд. Дорн. Вот тут и вертись.
DornandMedviedenkocome in through the door on the left, wheelingSorinin an arm-chair. Medviedenko. I have six mouths to feed now, and flour is at seventy kopecks. Dorn. A hard riddle to solve!
Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.
Medviedenko. It is easy for you to make light of it. You are rich enough to scatter money to your chickens, if you wanted to.
Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.
Dorn. You think I am rich? My friend, after practising for thirty years, during which I could not call my soul my own for one minute of the night or day, I succeeded at last in scraping together one thousand roubles, all of which went, not long ago, in a trip which I took abroad. I haven’t a penny.
Маша (мужу). Ты не уехал? Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади! Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!
Masha. [To her husband] So you didn’t go home after all? Medviedenko. [Apologetically] How can I go home when they won’t give me a horse? Masha. [Under her breath, with bitter anger] Would I might never see your face again!
Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.
Sorinin his chair is wheeled to the left-hand side of the room. Paulina, Masha, andDornsit down beside him. Medviedenkostands sadly aside. Dorn. What a lot of changes you have made here! You have turned this sitting-room into a library.
Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать. Сорин. Где сестра? Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.
Masha. Constantine likes to work in this room, because from it he can step out into the garden to meditate whenever he feels like it. [The watchman’s rattle is heard. Sorin. Where is my sister? Dorn. She has gone to the station to meet Trigorin. She will soon be back.
Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.)Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств. Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?
Sorin. I must be dangerously ill if you had to send for my sister. [He falls silent for a moment] A nice business this is! Here I am dangerously ill, and you won’t even give me any medicine. Dorn. What shall I prescribe for you? Camomile tea? Soda? Quinine?
Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано? Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич. Сорин. Благодарю вас. Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам...»
Sorin. Don’t inflict any of your discussions on me again. [He nods toward the sofa] Is that bed for me? Paulina. Yes, for you, sir. Sorin. Thank you. Dorn. [Sings] “The moon swims in the sky to-night.”
Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался;
Sorin. I am going to give Constantine an idea for a story. It shall be called “The Man Who Wished—L’Homme qui a voulu.” When I was young, I wished to become an author; I failed. I wished to be an orator;
хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»... и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.
I speak abominably, [Exciting himself] with my eternal “and all, and all,” dragging each sentence on and on until I sometimes break out into a sweat all over. I wished to marry, and I didn’t; I wished to live in the city, and here I am ending my days in the country, and all.
Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал. Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою. Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.
Dorn. You wished to become State Councillor, and—you are one! Sorin. [Laughing] I didn’t try for that, it came of its own accord. Dorn. Come, you must admit that it is petty to cavil at life at sixty-two years of age.
Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется! Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец. Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.
Sorin. You are pig-headed! Can’t you see I want to live? Dorn. That is futile. Nature has commanded that every life shall come to an end. Sorin. You speak like a man who is satiated with life. Your thirst for it is quenched, and so you are calm and indifferent, but even you dread death.
Дорн. Страх смерти — животный страх... Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.
Dorn. The fear of death is an animal passion which must be overcome. Only those who believe in a future life and tremble for sins committed, can logically fear death; but you, for one thing, don’t believe in a future life, and for another, you haven’t committed any sins. You have served as a Councillor for twenty-five years, that is all.
Сорин (смеется). Двадцать восемь... Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз. Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.
Sorin. [Laughing] Twenty-eight years! Treplieffcomes in and sits down on a stool atSorin’sfeet. Mashafixes her eyes on his face and never once tears them away. Dorn. We are keeping Constantine from his work.
Треплев. Нет, ничего. Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился? Дорн. Генуя. Треплев. Почему Генуя?
Treplieff. No matter. [A pause. Medviedenko. Of all the cities you visited when you were abroad, Doctor, which one did you like the best? Dorn. Genoa. Treplieff. Why Genoa?
Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?
Dorn. Because there is such a splendid crowd in its streets. When you leave the hotel in the evening, and throw yourself into the heart of that throng, and move with it without aim or object, swept along, hither and thither, their life seems to be yours, their soul flows into you, and you begin to believe at last in a great world spirit, like the one in your play that Nina Zarietchnaya acted. By the way, where is Nina now? Is she well?
Треплев. Должно быть, здорова. Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело? Треплев. Это, доктор, длинная история. Дорн. А вы покороче. Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?
Treplieff. I believe so. Dorn. I hear she has led rather a strange life; what happened? Treplieff. It is a long story, Doctor. Dorn. Tell it shortly. [A pause. Treplieff. She ran away from home and joined Trigorin; you know that?
Дорн. Знаю. Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершенно.
Dorn. Yes. Treplieff. She had a child that died. Trigorin soon tired of her and returned to his former ties, as might have been expected. He had never broken them, indeed, but out of weakness of character had always vacillated between the two. As far as I can make out from what I have heard, Nina’s domestic life has not been altogether a success.
Дорн. А сцена?
Dorn. What about her acting?
Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.
Treplieff. I believe she made an even worse failure of that. She made her début on the stage of the Summer Theatre in Moscow, and afterward made a tour of the country towns. At that time I never let her out of my sight, and wherever she went I followed. She always attempted great and difficult parts, but her delivery was harsh and monotonous, and her gestures heavy and crude. She shrieked and died well at times, but those were but moments.
Дорн. Значит, все-таки есть талант? Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.
Dorn. Then she really has a talent for acting? Treplieff. I never could make out. I believe she has. I saw her, but she refused to see me, and her servant would never admit me to her rooms. I appreciated her feelings, and did not insist upon a meeting.
Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна;
[A pause] What more can I tell you? She sometimes writes to me now that I have come home, such clever, sympathetic letters, full of warm feeling. She never complains, but I can tell that she is profoundly unhappy;
что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.
not aline but speaks to me of an aching, breaking nerve. She has one strange fancy; she always signs herself “The Sea-gull.” The miller in “Rusalka” called himself “The Crow,” and so she repeats in all her letters that, she is a sea-gull. She is here now.
Дорн. То есть как, здесь? Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.
Dorn. What do you mean by “here?” Treplieff. In the village, at the inn. She has been there for five days. I should have gone to see her, but Masha here went, and she refuses to see any one. Some one told me she had been seen wandering in the fields a mile from here yesterday evening.
Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.
Medviedenko. Yes, I saw her. She was walking away from here in the direction of the village. I asked her why she had not been to see us. She said she would come.
Треплев. Не придет она. Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!
Treplieff. But she won’t. [A pause] Her father and step-mother have disowned her. They have even put watchmen all around their estate to keep her away. [He goes with the doctor toward the desk] How easy it is, Doctor, to be a philosopher on paper, and how difficult in real life!
Сорин. Прелестная была девушка. Дорн. Что-с? Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время. Дорн. Старый ловелас. Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции...
Sorin. She was a beautiful girl. Even the State Councillor himself was in love with her for a time. Dorn. You old Lovelace, you! Shamraeff’slaugh is heard. Paulina. They are coming back from the station.
Треплев. Да, я слышу маму. Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды... Светлая кофточка, живость... грация...
Treplieff. Yes, I hear my mother’s voice. ArkadinaandTrigorincome in, followed byShamraeff. Shamraeff. We all grow old and wither, my lady, while you alone, with your light dress, your gay spirits, and your grace, keep the secret of eternal youth.
Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек! Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!
Arkadina. You are still trying to turn my head, you tiresome old man. Trigorin. [ToSorin] How do you do, Peter? What, still ill? How silly of you! [With evident pleasure, as he catches sight ofMasha] How are you, Miss Masha?
Маша. Узнали? (Жмет ему руку.) Тригорин. Замужем? Маша. Давно. Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.
Masha. So you recognised me? [She shakes hands with him. Trigorin. Did you marry him? Masha. Long ago. Trigorin. You are happy now? [He bows toDornandMedviedenko, and then goes hesitatingly towardTreplieff] Your mother says you have forgotten the past and are no longer angry with me.
Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом. Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.
Treplieff gives him his hand. Arkadina. [To her son] Here is a magazine that Boris has brought you with your latest story in it. Treplieff. [ToTrigorin, as he takes the magazine] Many thanks; you are very kind.
Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели... В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.
Trigorin. Your admirers all send you their regards. Every one in Moscow and St. Petersburg is interested in you, and all ply me with questions about you. They ask me what you look like, how old you are, whether you are fair or dark. For some reason they all think that you are no longer young, and no one knows who you are, as you always write under an assumed name. You are as great a mystery as the Man in the Iron Mask.
Треплев. Надолго к нам? Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.
Treplieff. Do you expect to be here long? Trigorin. No, I must go back to Moscow to-morrow. I am finishing another novel, and have promised something to a magazine besides. In fact, it is the same old business.
Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.
During their conversationArkadinaandPaulinahave put up a card-table in the centre of the room;Shamraefflights the candles and arranges the chairs, then fetches a box of lotto from the cupboard. Trigorin. The weather has given me a rough welcome. The wind is frightful. If it goes down by morning I shall go fishing in the lake, and shall have a look at the garden and the spot—do you remember?—where your play was given. I remember the piece very well, but should like to see again where the scene was laid.
Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой. Шамраев (дразнит). Лошадь... домой... (Строго.)Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.
Masha. [To her father] Father, do please let my husband have a horse. He ought to go home. Shamraeff. [Angrily] A horse to go home with! [Sternly] You know the horses have just been to the station. I can’t send them out again.
Маша. Но ведь есть другие лошади... (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться... Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право... Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду... (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.
Masha. But there are other horses, [Seeing that her father remains silent] You are impossible! Medviedenko. I shall go on foot, Masha. Paulina. [With a sigh] On foot in this weather? [She takes a seat at the card-table] Shall we begin?
Медведенко. Ведь всего только шесть верст... Прощай... (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша. Я бы никого не беспокоил, но ребеночек... (Кланяется всем.) Прощайте... (Уходит; походка виноватая.)
Medviedenko. It is only six miles. Good-bye. [He kisses his wife’s hand] Good-bye, mother. [His mother-in-law gives him her hand unwillingly] I should not have troubled you all, but the baby— [He bows to every one] Good-bye. [He goes out with an apologetic air.
Шамраев. Небось дойдет. Не генерал. Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.
Shamraeff. He will get there all right, he is not a major-general. Paulina. Come, let us begin. Don’t let us waste time, we shall soon be called to supper. Shamraeff, Masha, andDornsit down at the card-table.
Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)
Arkadina. [ToTrigorin] When the long autumn evenings descend on us we while away the time here by playing lotto. Look at this old set; we used it when our mother played with us as children. Don’t you want to take a hand in the game with us until supper time? [She andTrigorinsit down at the table] It is a monotonous game, but it is all right when one gets used to it. [She deals three cards to each of the players.
Треплев (перелистывая журнал). Свою повесть прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
Treplieff. [Looking through the pages of the magazine] He has read his own story, and hasn’t even cut the pages of mine. He lays the magazine on his desk and goes toward the door on the right, stopping as he passes his mother to give her a kiss.
Аркадина. А ты, Костя? Треплев. Прости, что-то не хочется... Я пройдусь. (Уходит.) Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор. Дорн. Слушаю-с. Маша. Все поставили? Я начинаю... Двадцать два!
Arkadina. Won’t you play, Constantine? Treplieff. No, excuse me please, I don’t feel like it. I am going to take a turn through the rooms. [He goes out. Masha. Are you all ready? I shall begin: twenty-two.
Аркадина. Есть. Маша. Три!.. Дорн. Так-с. Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять! Шамраев. Не спеши. Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!
Arkadina. Here it is. Masha. Three. Dorn. Right. Masha. Have you put down three? Eight. Eighty-one. Ten. Shamraeff. Don’t go so fast. Arkadina. Could you believe it? I am still dazed by the reception they gave me in Kharkoff.
Маша. Тридцать четыре! Аркадина. Студенты овацию устроили... Три корзины, два венка и вот... (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)
Masha. Thirty-four. [The notes of a melancholy waltz are heard. Arkadina. The students gave me an ovation; they sent me three baskets of flowers, a wreath, and this thing here. She unclasps a brooch from her breast and lays it on the table.
Шамраев. Да, это вещь... Маша. Пятьдесят!.. Дорн. Ровно пятьдесят? Аркадина. На мне был удивительный туалет... Что-что, а уж одеться я не дура. Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.
Shamraeff. There is something worth while! Masha. Fifty. Dorn. Fifty, did you say? Arkadina. I wore a perfectly magnificent dress; I am no fool when it comes to clothes. Paulina. Constantine is playing again; the poor boy is sad.
Шамраев. В газетах бранят его очень. Маша. Семьдесят семь! Аркадина. Охота обращать внимание.
Shamraeff. He has been severely criticised in the papers. Masha. Seventy-seven. Arkadina. They want to attract attention to him.
Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица. Маша. Одиннадцать!
Trigorin. He doesn’t seem able to make a success, he can’t somehow strike the right note. There is an odd vagueness about his writings that sometimes verges on delirium. He has never created a single living character. Masha. Eleven.
Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно? Спит. Дорн. Спит действительный статский советник. Маша. Семь! Девяносто! Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.
Arkadina. Are you bored, Peter? [A pause] He is asleep. Dorn. The Councillor is taking a nap. Masha. Seven. Ninety. Trigorin. Do you think I should write if I lived in such a place as this, on the shore of this lake? Never! I should overcome my passion, and give my life up to the catching of fish.
Маша. Двадцать восемь! Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!
Masha. Twenty-eight. Trigorin. And if I caught a perch or a bass, what bliss it would be!
Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?
Dorn. I have great faith in Constantine. I know there is something in him. He thinks in images; his stories are vivid and full of colour, and always affect me deeply. It is only a pity that he has no definite object in view. He creates impressions, and nothing more, and one cannot go far on impressions alone. Are you glad, madam, that you have an author for a son?
Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда. Маша. Двадцать шесть! Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь. Тригорин. Какая?
Arkadina. Just think, I have never read anything of his; I never have time. Masha. Twenty-six. Treplieffcomes in quietly and sits down at his table. Shamraeff. [ToTrigorin] We have something here that belongs to you, sir. Trigorin. What is it?
Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело. Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню! Маша. Шестьдесят шесть! Один!
Shamraeff. You told me to have the sea-gull stuffed that Mr. Constantine killed some time ago. Trigorin. Did I? [Thoughtfully] I don’t remember. Masha. Sixty-one. One.
Треплев (распахивавает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство. Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует. Маша. Восемьдесят восемь!
Treplieffthrows open the window and stands listening. Treplieff. How dark the night is! I wonder what makes me so restless. Arkadina. Shut the window, Constantine, there is a draught here. Treplieffshuts the window. Masha. Ninety-eight.
Тригорин. У меня партия, господа. Аркадина (весело). Браво! браво! Шамраев. Браво! Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.)Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.
Trigorin. See, my card is full. Arkadina. [Gaily] Bravo! Bravo! Shamraeff. Bravo! Arkadina. Wherever he goes and whatever he does, that man always has good luck. [She gets up] And now, come to supper. Our renowned guest did not have any dinner to-day. We can continue our game later. [To her son] Come, Constantine, leave your writing and come to supper.
Треплев. Не хочу, мама, я сыт. Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове...
Treplieff. I don’t want anything to eat, mother; I am not hungry. Arkadina. As you please. [She wakesSorin] Come to supper, Peter. [She takesShamraeff’sarm] Let me tell you about my reception in Kharkoff.
Треплев *(собирается писать; пробегает то, что уже написано).*
Paulinablows out the candles on the table, then she andDornrollSorin’schair out of the room, and all go out through the door on the left, exceptTreplieff, who is left alone. Treplieff *prepares to write. He runs his eye over what he has already written*.
Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила... Бледное лицо, обрамленное темными волосами...» Гласила, обрамленное...
Treplieff. I have talked a great deal about new forms of art, but I feel myself gradually slipping into the beaten track. [He reads] “The placard cried it from the wall—a pale face in a frame of dusky hair”—cried—frame—that is stupid.
Это бездарно. (Зачеркивает.)Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно.
[He scratches out what he has written] I shall begin again from the place where my hero is wakened by the noise of the rain, but what follows must go. This description of a moonlight night is long and stilted.
Тригорин выработал себе приемы, ему легко... У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе...
Trigorin has worked out a process of his own, and descriptions are easy for him. He writes that the neck of a broken bottle lying on the bank glittered in the moonlight, and that the shadows lay black under the mill-wheel.
Это мучительно.
There you have a moonlight night before your eyes, but I speak of the shimmering light, the twinkling stars, the distant sounds of a piano melting into the still and scented air, and the result is abominable.
Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.
[A pause] The conviction is gradually forcing itself upon me that good literature is not a question of forms new or old, but of ideas that must pour freely from the author’s heart, without his bothering his head about any forms whatsoever.
Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно... (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?
[A knock is heard at the window nearest the table] What was that? [He looks out of the window] I can’t see anything. [He opens the glass door and looks out intothe garden] I heard some one run down the steps. [He calls] Who is there? [*He goes out, and is heard walking quickly along the terrace. In a few minutes he comes back withNina Zarietchnaya^^] Oh, Nina, Nina!
Нина! Нина! (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы... вы... Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
Ninalays her head onTreplieff’sbreast and stifles her sobs. Treplieff. [Deeply moved] Nina, Nina! It is you—you! I felt you would come; all day my heart has been aching for you. [He takes off her hat and cloak] My darling, my beloved has come back to me! We mustn’t cry, we mustn’t cry.
Нина. Здесь есть кто-то. Треплев. Никого. Нина. Заприте двери, а то войдут. Треплев. Никто не войдет. Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери...
Nina. There is some one here. Treplieff. No one is here. Nina. Lock the door, some one might come. Treplieff. No one will come in. Nina. I know your mother is here. Lock the door.
Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.
Trepliefflocks the door on the right and comes back toNina. Treplieff. There is no lock on that one. I shall put a chair against it. [He puts an arm-chair against the door] Don’t be frightened, no one shall come in.
Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.)Тепло, хорошо... Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
Nina. [Gazing intently into his face] Let me look at you. [She looks about her] It is warm and comfortable in here. This used to be a sitting-room. Have I changed much?
Треплев. Да... Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю... Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.
Treplieff. Yes, you have grown thinner, and your eyes are larger than they were. Nina, it seems so strange to see you! Why didn’t you let me go to you? Why didn’t you come sooner to me? You have been here nearly a week, I know. I have been several times each day to where you live, and have stood like a beggar beneath your window.
Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут... около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.
Nina. I was afraid you might hate me. I dream every night that you look at me without recognising me. I have been wandering about on the shores of the lake ever since I came back. I have often been near your house, but I have never had the courage to come in. Let us sit down.
Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно... Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол».Я — чайка... Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да... Тургенев... «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»... Ничего. (Рыдает.)
[They sit down] Let us sit down and talk our hearts out. It is so quiet and warm in here. Do you hear the wind whistling outside? As Turgenieff says, “Happy is he who can sit at night under the roof of his home, who has a warm corner in which to take refuge.” I am a sea-gull—and yet—no. [She passes her hand across her forehead] What was I saying? Oh, yes, Turgenieff. He says, “and God help all houseless wanderers.” [She sobs.
Треплев. Нина, вы опять... Нина!
Treplieff. Nina! You are crying again, Nina!
Нина. Ничего, мне легче от этого... Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит.
Nina. It is all right. I shall feel better after this. I have not cried for two years. I went into the garden last night to see if our old theatre were still standing. I see it is.
Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.)Итак, вы стали уже писателем... Вы писатель, я — актриса...
I wept there for the first time in two years, and my heart grew lighter, and my soul saw more clearly again. See, I am not crying now. [She takes his hand in hers] So you are an author now, and I am an actress.
Попали и мы с вами в круговорот... Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе... с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!
We have both been sucked into the whirlpool. My life used to be as happy as a child’s; I used to wake singing in the morning; I loved you and dreamt of fame, and what is the reality? To-morrow morning early I must start for Eltz by train in a third-class carriage, with a lot of peasants, and at Eltz the educated trades-people will pursue me with compliments. It is a rough life.
Треплев. Зачем в Елец? Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.
Treplieff. Why are you going to Eltz? Nina. I have accepted an engagement there for the winter. It is time for me to go.
Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина.
Treplieff. Nina, I have cursed you, and hated you, and torn up your photograph, and yet I have known every minute of my life that my heart and soul were yours for ever. To cease from loving you is beyond my power.
С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю... Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целу́ю землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни...
I have suffered continually from the time I lost you and began to write, and my life has been almost unendurable. My youth was suddenly plucked from me then, and I seem now to have lived in this world for ninety years. I have called out to you, I have kissed the ground you walked on, wherever I looked I have seen your face before my eyes, and the smile that had illumined for me the best years of my life.
Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит? Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!
Nina. [Despairingly] Why, why does he talk to me like this? Treplieff. I am quite alone, unwarmed by any attachment. Iam as cold as if I were living ina cave. Whatever I write is dry and gloomy and harsh. Stay here, Nina, I beseech you, or else let me go away with you.
Нина быстро надевает шляпу и тальму. Нина, зачем? Бога ради, Нина... (Смотрит, как она одевается.) Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду... (Сквозь слезы.) Дайте воды...
Ninaquickly puts on her coat and hat. Treplieff. Nina, why do you do that? For God’s sake, Nina! [He watches her as she dresses. A pause. Nina. My carriage is at the gate. Do not come out to see me off. I shall find the way alone. [Weeping] Let me have some water.
Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь? Нина. В город. Ирина Николаевна здесь? Треплев. Да... В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.
Treplieff hands her a glass of water. Treplieff. Where are you going? Nina. Back to the village. Is your mother here? Treplieff. Yes, my uncle fell ill on Thursday, and we telegraphed for her to come.
Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка... Не то. Я — актриса. Ну, да!
Nina. Why do you say that you have kissed the ground I walked on? You should kill me rather. [She bends over the table] I am so tired. If I could only rest—rest. [She raises her head] I am a sea-gull—no—no, I am an actress.
(Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь... (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да... Ничего... Да...
[She hearsArkadinaandTrigorinlaughing in the distance, runs to the door on the left and looks through the keyhole] He is there too. [She goes back toTreplieff] Ah, well—no matter.
Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом... А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького... Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно...
He does not believe in the theatre; he used to laugh at my dreams, so that little by little I became down-hearted and ceased to believe in it too. Then came all the cares of love, the continual anxiety about my little one, so that I soon grew trivial and spiritless, and played my parts without meaning.
Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно.
I never knew what to do with my hands, and I could not walk properly or control my voice. You cannot imagine the state of mind of one who knows as he goes through a play how terribly badly he is acting.
Я — чайка. Нет, не то... Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для небольшого рассказа... Это не то...
I am a sea-gull—no—no, that is not what I meant to say. Do you remember how you shot a sea-gull once? A man chanced to pass that way and destroyed it out of idleness. That is an idea for a short story, but it is not what I meant to say.
(Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так... Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной.
[She passes her hand across her forehead] What was I saying? Oh, yes, the stage. I have changed now. Now I am a real actress. I act with joy, with exaltation, I am intoxicated by it, and feel that I am superb.
А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы...
I have been walking and walking, and thinking and thinking, ever since I have been here, and I feel the strength of my spirit growing in me every day.
Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.
I know now, I understand at last, Constantine, that for us, whether we write or act, it is not the honour and glory of which I have dreamt that is important, it is the strength to endure. One must know how to bear one’s cross, and one must have faith. I believe, and so do not suffer so much, and when I think of my calling I do not fear life.
Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.
Treplieff. [Sadly] You have found your way, you know where you are going, but I am still groping in a chaos of phantoms and dreams, not knowing whom and what end I am serving by it all. I do not believe in anything, and I do not know what my calling is.
Нина (прислушиваясь). Тсс... Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь... (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою... я истощена, мне хочется есть...
Nina. [Listening] Hush! I must go. Good-bye. When I have become a famous actress you must come and see me. Will you promise to come? But now—[She takes his hand] it is late. I can hardly stand. I am fainting. I am hungry.
Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать...
Treplieff. Stay, and let me bring you some supper.
Нина. Нет, нет... Не провожайте, я сама дойду... Лошади мои близко... Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего...
Nina. No, no—and don’t come out, I can find the way alone. My carriage is not far away. So she brought him back with her? However, what difference can that make to me? Don’t tell Trigorin anything when you see him.
Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде... Сюжет для небольшого рассказа... Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните?
I love him—I love him even more than I used to. It is an idea for a short story. I love him—I love him passionately—I love him to despair. Have you forgotten, Constantine, how pleasant the old times were?
Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы... Помните? (Читает.)
What a gay, bright, gentle, pure life we led? How a feeling as sweet and tender as a flower blossomed in our hearts?
«Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли.
Do you remember, [She recites] “All men and beasts, lions, eagles, and quails, horned stags, geese, spiders, silent fish that inhabit the waves, starfish from the sea, and creatures invisible to the eye—in one word, life—all, all life, completing the dreary round set before it, has died out at last.
Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах...» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)
A thousand years have passed since the earth last bore a living creature on its breast, and the unhappy moon now lights her lamp in vain. No longer are the cries of storks heard in the meadows, or the drone of beetles in the groves of limes———”
Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму...
She embracesTreplieffimpetuously and runs out onto the terrace. Treplieff. [After a pause] It would be a pity if she were seen in the garden. My mother would be distressed.
Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта... (Входит и ставит на место кресло.)Скачка с препятствиями.
He stands for several minutes tearing up his manuscripts and throwing them under the table, then unlocks the door on the right and goes out. Dorn. [Trying to force open the door on the left] Odd! This door seems to be locked. [He comes in and puts the chair back in its former place] This is like a hurdle race. ArkadinaandPaulinacome in, followed byJacobcarrying some bottles; then comeMasha, Shamraeff, andTrigorin.
Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.
Arkadina. Put the claret and the beer here, on the table, so that we can drink while we are playing. Sit down, friends.
Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.) Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил... (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.
Paulina. And bring the tea at once. She lights the candles and takes her seat at the card-table. ShamraeffleadsTrigorinto the cupboard. Shamraeff. Here is the stuffed sea-gull I was telling you about. [He takes the sea-gull out of the cupboard] You told me to have it done.
Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню! Аркадина (испуганно). Что такое?
Trigorin. [Looking at the bird] I don’t remember a thing about it, not a thing. [*A shot is heard. Every one jumps*. Arkadina. [Frightened] What was that?
Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.)«Я вновь пред тобою стою очарован...»
Dorn. Nothing at all; probably one of my medicine bottles has blown up. Don’t worry. [He goes out through the door on the right, and comes back in a few moments] It is as I thought, a flask of ether has exploded. [He sings] “Spellbound once more I stand before thee.”
Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как... (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело...
Arkadina. [Sitting down at the table] Heavens! I was really frightened. That noise reminded me of— [She covers her face with her hands] Everything is black before my eyes.
Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья... письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим... (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)... так как я очень интересуюсь этим вопросом... (Тоном ниже, вполголоса.)Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился...
Dorn. [Looking through the pages of a magazine, toTrigorin] There was an article from America in this magazine about two months ago that I wanted to ask you about, among other things. [He leadsTrigorinto the front of the stage] I am very much interested in this question. [He lowers his voice and whispers] You must take Madame Arkadina away from here; what I wanted to say was, that Constantine has shot himself.
