Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.
I should be in a great difficulty, if I were forced to describe exactly what passed within me in the course of the week after my unsuccessful midnight expedition.
Я пришел бы в большое затруднение, если бы меня заставили рассказать подробно, что происходило со мною в течение недели после моей неудачной ночной экспедиции.
Это было странное, лихорадочное время, хаос какой-то, в котором самые противоположные чувства, мысли, подозренья, надежды, радости и страданья кружились вихрем;
It was a strange feverish time, a sort of chaos, in which the most violently opposed feelings, thoughts, suspicions, hopes, joys, and sufferings, whirled together in a kind of hurricane.
я страшился заглянуть в себя, если только шестнадцатилетний мальчик может в себя заглянуть, страшился отдать себе отчет в чем бы то ни было; я просто спешил прожить день до вечера; зато ночью я спал…
I was afraid to look into myself, if a boy of sixteen ever can look into himself; I was afraid to take stock of anything; I simply hastened to live through every day till evening; and at night I slept . .
детское легкомыслие мне помогало. Я не хотел знать, любят ли меня, и не хотел сознаться самому себе, что меня не любят; отца я избегал — но Зинаиды избегать я не мог…
. the light-heartedness of childhood came to my aid. I did not want to know whether I was loved, and I did not want to acknowledge to myself that I was not loved; my father I avoided—but Zinaïda I could not avoid..
Меня жгло как огнем в ее присутствии… но к чему мне было знать, что это был за огонь, на котором я горел и таял, — благо мне было сладко таять и гореть.
. . I burnt as in a fire in her presence . . . but what did I care to know what the fire was in which I burned and melted—it was enough that it was sweet to burn and melt.
Я отдавался всем своим впечатлениям и сам с собой лукавил, отворачивался от воспоминаний и закрывал глаза перед тем, что предчувствовал впереди… Это томление, вероятно, долго бы не продолжилось… громовой удар разом всё прекратил и перебросил меня в новую колею.
I gave myself up to all my passing sensations, and cheated myself, turning away from memories, and shutting my eyes to what I foreboded before me. . . . This weakness would not most likely have lasted long in any case . . . a thunderbolt cut it all short in a moment, and flung me into a new track altogether.
Вернувшись однажды к обеду с довольно продолжительной прогулки, я с удивлением узнал, что буду обедать один, что отец уехал, а матушка нездорова, не желает кушать и заперлась у себя в спальне.
Coming in one day to dinner from a rather long walk, I learnt with amazement that I was to dine alone, that my father had gone away and my mother was unwell, did not want any dinner, and had shut herself up in her bedroom.
По лицам лакеев я догадывался, что произошло нечто необыкновенное… Расспрашивать их я не смел, но у меня был приятель, молодой буфетчик Филипп, страстный охотник до стихов и артист на гитаре — я к нему обратился.
From the faces of the footmen, I surmised that something extraordinary had taken place. . . . I did not dare to cross-examine them, but I had a friend in the young waiter Philip, who was passionately fond of poetry, and a performer on the guitar.
От него я узнал, что между отцом и матушкой произошла страшная сцена (а в девичьей всё было слышно до единого слова;
I addressed myself to him. From him I learned that a terrible scene had taken place between my father and mother (and every word had been overheard in the maids' room;
многое было сказано по-французски — да горничная Маша пять лет жила у швеи из Парижа и всё понимала);
much of it had been in French, but Masha the lady's-maid had lived five years' with a dressmaker from Paris, and she understood it all);
что матушка моя упрекала отца в неверности, в знакомстве с соседней барышней, что отец сперва оправдывался, потом вспыхнул и в свою очередь сказал какое-то жестокое слово, «якобы об ихних летах», отчего матушка заплакала;
that my mother had reproached my father with infidelity, with an intimacy with the young lady next door, that my father at first had defended himself, but afterwards had lost his temper, and he too had said something cruel, 'reflecting on her age,' which had made my mother cry;
что матушка также упомянула о векселе, будто бы данном старой княгине, и очень о ней дурно отзывалась и о барышне также, и что тут отец ей пригрозил.
that my mother too had alluded to some loan which it seemed had been made to the old princess, and had spoken very ill of her and of the young lady too, and that then my father had threatened her.
— А произошла вся беда, — продолжал Филипп, — от безымянного письма; а кто его написал — неизвестно; а то бы как этим делам наружу выйти, причины никакой нет.
'And all the mischief,' continued Philip, 'came from an anonymous letter; and who wrote it, no one knows, or else there 'd have been no reason whatever for the matter to have come out at all.'
— Да разве что-нибудь было? — с трудом проговорил я, между тем как руки и ноги у меня холодели и что-то задрожало в самой глубине груди.
'But was there really any ground,' I brought out with difficulty, while my hands and feet went cold, and a sort of shudder ran through my inmost being.
Филипп знаменательно мигнул. — Было. Этих делов не скроешь; уж на что батюшка ваш в этом разе осторожен — да ведь надобно ж, примерно, карету нанять или там что… без людей не обойдешься тоже.
Philip winked meaningly. 'There was. There's no hiding those things; for all that your father was careful this time—but there, you see, he 'd, for instance, to hire a carnage or something . . . no getting on without servants, either.'
Я услал Филиппа — и повалился на постель. Я не зарыдал, не предался отчаянию; я не спрашивал себя, когда и как всё это случилось; не удивлялся, как я прежде, как я давно не догадался, — я даже не роптал на отца…
I dismissed Philip, and fell on to my bed. I did not sob, I did not give myself up to despair; I did not ask myself when and how this had happened; I did not wonder how it was I had not guessed it before, long ago;
То, что я узнал, было мне не под силу: это внезапное откровение раздавило меня… Всё было кончено. Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг меня, разбросанные и истоптанные.
I did not even upbraid my father.. . . What I had learnt was more than I could take in; this sudden revelation stunned me.. . . All was at an end. All the fair blossoms of my heart were roughly plucked at once, and lay about me, flung on the ground, and trampled underfoot.
