После обеда опять собрались во флигеле гости — и княжна вышла к ним. Всё общество было налицо, в полном составе, как в тот первый, незабвенный для меня вечер: даже Нирмацкий притащился;
After dinner the usual party assembled again at the lodge, and the young princess came out to them. All were there in full force, just as on that first evening which I never forgot; even Nirmatsky had limped to see her;
Майданов пришел в этот раз раньше всех — он принес новые стихи. Начались опять игры в фанты, но уже без прежних странных выходок, без дурачества и шума — цыганский элемент исчез.
Meidanov came this time earliest of all, he brought some new verses. The games of forfeits began again, but without the strange pranks, the practical jokes and noise—the gipsy element had vanished.
Зинаида дала новое настроение нашей сходке. Я сидел подле нее по праву пажа. Между прочим, она предложила, чтобы тот, чей фант вынется, рассказывал свой сон; но это не удалось.
Zinaïda gave a different tone to the proceedings. I sat beside her by virtue of my office as page. Among other things, she proposed that any one who had to pay a forfeit should tell his dream; but this was not successful.
Сны выходили либо неинтересные (Беловзоров видел во сне, что накормил свою лошадь карасями и что у ней была деревянная голова), либо неестественные сочиненные. Майданов угостил нас целою повестью: тут были и могильные склепы, и ангелы с лирами, и говорящие цветы, и несущиеся издалека звуки. Зинаида не дала ему докончить.
The dreams were either uninteresting (Byelovzorov had dreamed that he fed his mare on carp, and that she had a wooden head), or unnatural and invented. Meidanov regaled us with a regular romance; there were sepulchres in it, and angels with lyres, and talking flowers and music wafted from afar. Zinaïda did not let him finish.
— Коли уж дело пошло на сочинения, — сказала она, — так пускай каждый расскажет что-нибудь непременно выдуманное. Первому досталось говорить тому же Беловзорову. Молодой гусар смутился. — Я ничего выдумать не могу! — воскликнул он.
'If we are to have compositions,' she said, 'let every one tell something made up, and no pretence about it.' The first who had to speak was again Byelovzorov. The young hussar was confused. 'I can't make up anything!' he cried.
— Какие пустяки! — подхватила Зинаида. — Ну, вообразите себе, например, что вы женаты, и расскажите нам, как бы вы проводили время с вашей женой. Вы бы ее заперли? — Я бы ее запер. — И сами бы сидели с ней?
'What nonsense!' said Zinaïda. 'Well, imagine, for instance, you are married, and tell us how you would treat your wife. Would you lock her up?' 'Yes, I should lock her up.' 'And would you stay with her yourself?'
— И сам непременно сидел бы с ней. — Прекрасно. Ну, а если бы ей это надоело, и она бы изменила вам? — Я бы ее убил. — А если б она убежала? — Я бы догнал ее и все-таки бы убил.
'Yes, I should certainly stay with her myself.' 'Very good. Well, but if she got sick of that, and she deceived you?' 'I should kill her.' 'And if she ran away?' 'I should catch her up and kill her all the same.'
— Так. Ну, а положим, я была бы вашей женой, что бы вы тогда сделали? Беловзоров помолчал. — Я бы себя убил… Зинаида засмеялась. — Я вижу, у вас недолга песня.
'Oh. And suppose now I were your wife, what would you do then?' Byelovzorov was silent a minute. 'I should kill myself.. . .' Zinaïda laughed. 'I see yours is not a long story.'
Второй фант вышел Зинаидин. Она подняла глаза к потолку и задумалась. — Вот, послушайте, — начала она наконец, — что я выдумала… Представьте себе великолепный чертог, летнюю ночь и удивительный бал. Бал этот дает молодая королева. Везде золото, мрамор, хрусталь, шелк, огни, алмазы, цветы, куренья, все прихоти роскоши.
The next forfeit was Zinaïda's. She looked at the ceiling and considered. 'Well, listen, she began at last, 'what I have thought of. . . . Picture to yourselves a magnificent palace, a summer night, and a marvellous ball. This ball is given by a young queen. Everywhere gold and marble, crystal, silk, lights, diamonds, flowers, fragrant scents, every caprice of luxury.'
— Вы любите роскошь? — перебил ее Лушин. — Роскошь красива, — возразила она, — я люблю всё красивое. — Больше прекрасного? — спросил он.
'You love luxury?' Lushin interposed. 'Luxury is beautiful,' she retorted; 'I love everything beautiful.' 'More than what is noble?' he asked.
— Это что-то хитро, не понимаю. Не мешайте мне. Итак, бал великолепный. Гостей множество, все они молоды, прекрасны, храбры, все без памяти влюблены в королеву.
'That's something clever, I don't understand it. Don't interrupt me. So the ball is magnificent. There are crowds of guests, all of them are young, handsome, and brave, all are frantically in love with the queen.'
— Женщин нет в числе гостей? — спросил Малевский. — Нет — или погодите — есть. — Всё некрасивые? — Прелестные. Но мужчины все влюблены в королеву. Она высока и стройна; у ней маленькая золотая диадема на черных волосах.
'Are there no women among the guests?' queried Malevsky. 'No—or wait a minute—yes, there are some.' 'Are they all ugly?' 'No, charming. But the men are all in love with the queen. She is tall and graceful; she has a little gold diadem on her black hair.'
Я посмотрел на Зинаиду — и в это мгновение она мне показалась настолько выше всех нас, от ее белого лба, от ее недвижных бровей веяло таким светлым умом и такою властию, что я подумал: «Ты сама эта королева!»
I looked at Zinaïda, and at that instant she seemed to me so much above all of us, there was such bright intelligence, and such power about her unruffled brows, that I thought: 'You are that queen!'
— Все толпятся вокруг нее, — продолжала Зинаида, — все расточают перед ней самые льстивые речи. — А она любит лесть? — спросил Лушин. — Какой несносный! всё перебивает… Кто ж не любит лести?
'They all throng about her,' Zinaïda went on, 'and all lavish the most flattering speeches upon her.' 'And she likes flattery?' Lushin queried. 'What an intolerable person! he keeps interrupting . . . who doesn't like flattery?'
— Еще один, последний вопрос, — заметил Малевский. — У королевы есть муж? — Я об этом и не подумала. Нет, зачем муж? — Конечно, — подхватил Малевский, — зачем муж?
'One more last question,' observed Malevsky, 'has the queen a husband?' 'I hadn't thought about that. No, why should she have a husband?' 'To be sure,' assented Malevsky, 'why should she have a husband?'
— Silence![1] — воскликнул Майданов, который по-французски говорил плохо.
'Silence!' cried Meidanov in French, which he spoke very badly.
— Merci, — сказала ему Зинаида. — Итак, королева слушает эти речи, слушает музыку, но не глядит ни на кого из гостей. Шесть окон раскрыты сверху донизу, от потолка до полу;
'Merci!' Zinaïda said to him. 'And so the queen hears their speeches, and hears the music, but does not look at one of the guests. Six windows are open from top to bottom, from floor to ceiling, and beyond them is a dark sky with big stars, a dark garden with big trees.
а за ними темное небо с большими звездами да темный сад с большими деревьями. Королева глядит в сад. Там, около деревьев, фонтан; он белеет во мраке — длинный, длинный, как привидение. Королева слышит сквозь говор и музыку тихий плеск воды.
The queen gazes out into the garden. Out there among the trees is a fountain; it is white in the darkness, and rises up tall, tall as an apparition. The queen hears, through the talk and the music, the soft splash of its waters.
Она смотрит и думает: вы все, господа, благородны, умны, богаты, вы окружили меня, вы дорожите каждым моим словом, вы все готовы умереть у моих ног, я владею вами.
She gazes and thinks: you are all, gentlemen, noble, clever, and rich, you crowd round me, you treasure every word I utter, you are all ready to die at my feet, I hold you in my power . . .
А там, возле фонтана, возле этой плещущей воды, стоит и ждет меня тот, кого я люблю, кто мною владеет.
but out there, by the fountain, by that splashing water, stands and waits he whom I love, who holds me in his power.
На нем нет ни богатого платья, ни драгоценных камней, никто его не знает, но он ждет меня и уверен, что я приду, — и я приду, и нет такой власти, которая бы остановила меня, когда я захочу пойти к нему, и остаться с ним, и потеряться с ним там, в темноте сада, под шорох деревьев, под плеск фонтана… Зинаида умолкла.
He has neither rich raiment nor precious stones, no one knows him, but he awaits me, and is certain I shall come—and I shall come—and there is no power that could stop me when I want to go out to him, and to stay with him, and be lost with him out there in the darkness of the garden, under the whispering of the trees, and the splash of the fountain . . .' Zinaïda ceased.
— Это выдумка? — хитро спросил Малевский. Зинаида даже не посмотрела на него. — А что бы мы сделали, господа, — вдруг заговорил Лушин, — если бы мы были в числе гостей и знали про этого счастливца у фонтана?
'Is that a made-up story?' Malevsky inquired slyly. Zinaïda did not even look at him. 'And what should we have done, gentlemen?' Lushin began suddenly, 'if we had been among the guests, and had known of the lucky fellow at the fountain?'
— Постойте, постойте, — перебила Зинаида, — я сама скажу вам, что бы каждый из вас сделал. Вы, Беловзоров, вызвали бы его на дуэль; вы, Майданов, написали бы на него эпиграмму…
'Stop a minute, stop a minute,' interposed Zuiaïda, 'I will tell you myself what each of you would have done. You, Byelovzorov, would have challenged him to a duel; you, Meidanov, would have written an epigram on him..
Впрочем, нет — вы не умеете писать эпиграмм; вы сочинили бы на него длинный ямб, вроде Барбье, и поместили бы ваше произведение в «Телеграфе». Вы, Нирмацкий, заняли бы у него… нет, вы бы дали ему взаймы денег за проценты; вы, доктор… — Она остановилась. — Вот я про вас не знаю, что бы вы сделали.
. . No, though, you can't write epigrams, you would have made up a long poem on him in the style of Barbier, and would have inserted your production in the Telegraph. You, Nirmatsky, would have borrowed . . . no, you would have lent him money at high interest; you, doctor, . . .' she stopped. 'There, I really don't know what you would have done.. . .'
— По званию лейб-медика, — отвечал Лушин, — я бы присоветовал королеве не давать балов, когда ей не до гостей… — Может быть, вы были бы правы. А вы, граф…
'In the capacity of court physician,' answered Lushin, 'I would have advised the queen not to give balls when she was not in the humour for entertaining her guests.. . .' 'Perhaps you would have been right. And you. Count? . . .'
— А я? — повторил со своей недоброй улыбкой Малевский… — А вы бы поднесли ему отравленную конфетку. Лицо Малевского слегка перекосилось и приняло на миг жидовское выражение, но он тотчас же захохотал.
'And I?' repeated Malevsky with his evil smile.. . . 'You would offer him a poisoned sweetmeat.' Malevsky's face changed slightly, and assumed for an instant a Jewish expression, but he laughed directly.
— Что же касается до вас, Вольдемар… — продолжала Зинаида, — впрочем, довольно; давайте играть в другую игру. — Мсьё Вольдемар, в качестве пажа королевы, держал бы ей шлейф, когда бы она побежала в сад, — ядовито заметил Малевский.
'And as for you, Voldemar, . . .' Zinaïda went on, 'but that's enough, though; let us play another game.' 'M'sieu Voldemar, as the queen's page, would have held up her train when she ran into the garden,' Malevsky remarked malignantly.
Я вспыхнул, но Зинаида проворно положила мне на плечо руку и, приподнявшись, промолвила слегка дрожащим голосом: — Я никогда не давала вашему сиятельству права быть дерзким и потому прошу вас удалиться. — Она указала ему на дверь.
I was crimson with anger, but Zinaïda hurriedly laid a hand on my shoulder, and getting up, said in a rather shaky voice: 'I have never given your excellency the right to be rude, and therefore I will ask you to leave us.' She pointed to the door.
— Помилуйте, княжна, — пробормотал Малевский и весь побледнел. — Княжна права, — воскликнул Беловзоров и тоже поднялся.
'Upon my word, princess,' muttered Malevsky, and he turned quite pale. 'The princess is right,' cried Byelovzorov, and he too rose.
— Я, ей-богу, никак не ожидал, — продолжал Малевский, — в моих словах, кажется, ничего не было такого… у меня и в мыслях не было оскорбить вас… Простите меня.
'Good God, I 'd not the least idea,' Malevsky went on, 'in my words there was nothing, I think, that could . . . I had no notion of offending you.. . . Forgive me.'
Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно усмехнулась. — Пожалуй, останьтесь, — промолвила она с небрежным движением руки. — Мы с мсьё Вольдемаром напрасно рассердились. Вам весело жалиться…. на здоровье.
Zinaïda looked him up and down coldly, and coldly smiled. 'Stay, then, certainly,' she pronounced with a careless gesture of her arm. 'M'sieu Voldemar and I were needlessly incensed. It is your pleasure to sting . . . may it do you good.'
— Простите меня, — еще раз повторил Малевский, а я, вспоминая движение Зинаиды, подумал опять, что настоящая королева не могла бы с большим достоинством указать дерзновенному на дверь.
'Forgive me,' Malevsky repeated once more; while I, my thoughts dwelling on Zinaïda's gesture, said to myself again that no real queen could with greater dignity have shown a presumptuous subject to the door.
Игра в фанты продолжалась недолго после этой небольшой сцены; всем немного стало неловко, не столько от самой этой сцены, сколько от другого, не совсем определенного, но тяжелого чувства.
The game of forfeits went on for a short time after this little scene; every one felt rather ill at ease, not so much on account of this scene, as from another, not quite definite, but oppressive feeling.
Никто о нем не говорил, но всякий сознавал его и в себе и в своем соседе. Майданов прочел нам свои стихи — и Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их. «Как ему теперь хочется показаться добрым», — шепнул мне Лушин. Мы скоро разошлись. На Зинаиду внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать, что у ней голова болит; Нирмацкий стал жаловаться на свои ревматизмы…
No one spoke of it, but every one was conscious of it in himself and in his neighbour. Meidanov read us his verses; and Malevsky praised them with exaggerated warmth. 'He wants to show how good he is now,' Lushin whispered to me. We soon broke up. A mood of reverie seemed to have come upon Zinaïda; the old princess sent word that she had a headache; Nirmatsky began to complain of his rheumatism. . . .
Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зинаиды.
I could not for a long while get to sleep. I had been impressed by Zinaïda's story.
— Неужели в нем заключался намек? — спрашивал я самого себя, — и на кого, на что она намекала? И если точно есть на что намекнуть… как же решиться? Нет, нет, не может быть, — шептал я, переворачиваясь с одной горячей щеки на другую…
'Can there have been a hint in it?' I asked myself: 'and at whom and at what was she hinting? And if there really is anything to hint at . . . how is one to make up one's mind? No, no, it can't be,' I whispered, turning over from one hot cheek on to the other.
Но я вспоминал выражение лица Зинаиды во время ее рассказа… я вспоминал восклицание, вырвавшееся у Лушина в Нескучном, внезапные перемены в ее обращении со мною — и терялся в догадках.
. . . But I remembered the expression of Zinaïda's face during her story. . . . I remembered the exclamation that had broken from Lushin in the Neskutchny gardens, the sudden change in her behaviour to me, and I was lost in conjectures.
«Кто он?» Эти два слова точно стояли перед моими глазами, начертанные во мраке; точно низкое зловещее облако повисло надо мною — и я чувствовал его давление и ждал, что вот-вот оно разразится.
'Who is he? ' These three words seemed to stand before my eyes traced upon the darkness; a lowering malignant cloud seemed hanging over me, and I felt its oppressiveness, and waited for it to break.
Ко многому я привык в последнее время, на многое насмотрелся у Засекиных; их беспорядочность, сальные огарки, сломанные ножи и вилки, мрачный Вонифатий, обтёрханные горничные, манеры самой княгини — вся эта странная жизнь уже не поражала меня более…
I had grown used to many things of late; I had learned much from what I had seen at the Zasyekins; their disorderly ways, tallow candle-ends, broken knives and forks, grumpy Vonifaty, and shabby maid-servants, the manners of the old princess—all their strange mode of life no longer struck me.
Но к тому, что мне смутно чудилось теперь в Зинаиде, — я привыкнуть не мог… «Авантюрьерка», — сказала про нее однажды моя мать. Авантюрьерка — она, мой идол, мое божество!
. . . But what I was dimly discerning now in Zinaïda, I could never get used to.. . . 'An adventuress!' my mother had said of her one day. An adventuress—she, my idol, my divinity?
Это название жгло меня, я старался уйти от него в подушку, я негодовал — и в то же время, на что бы я не согласился, чего бы я не дал, чтобы только быть тем счастливцем у фонтана!..
This word stabbed me, I tried to get away from it into my pillow, I was indignant—and at the same time what would I not have agreed to, what would I not have given only to be that lucky fellow at the fountain!
Кровь во мне загорелась и расходилась. «Сад… фонтан… — подумал я. — Пойду-ка я в сад». Я проворно оделся и выскользнул из дому.
. . . My blood was on fire and boiling within me. 'The garden . . . the fountain,' I mused. . . . 'I will go into the garden.' I dressed quickly and slipped out of the house.
Ночь была темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холодок, от огорода тянуло запахом укропа. Я обошел все аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и бодрил;
The night was dark, the trees scarcely whispered, a soft chill air breathed down from the sky, a smell of fennel trailed across from the kitchen garden. I went through all the walks; the light sound of my own footsteps at once confused and emboldened me;
я останавливался, ждал и слушал, как стукало мое сердце — крупно и скоро. Наконец, я приблизился к забору и оперся на тонкую жердь. Вдруг — или это мне почудилось? — в нескольких шагах от меня промелькнула женская фигура…
I stood still, waited and heard my heart beating fast and loudly. At last I went up to the fence and leaned against the thin bar. Suddenly, or was it my fancy, a woman's figure flashed by, a few paces from me .
Я усиленно устремил взор в темноту — я притаил дыхание. Что это? Шаги ли мне слышатся — или это опять стучит мое сердце? «Кто здесь?» — пролепетал я едва внятно. Что это опять? подавленный ли смех?.. или шорох в листьях… или вздох над самым ухом? Мне стало страшно… «Кто здесь?» — повторил я еще тише.
. . I strained my eyes eagerly into the darkness, I held my breath. What was that? Did I hear steps, or was it my heart beating again? 'Who is here?' I faltered, hardly audibly. What was that again, a smothered laugh . . . or a rustling in the leaves . . . or a sigh just at my ear? I felt afraid . . . 'Who is here? ' I repeated still more softly.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска: звезда покатилась. «Зинаида?» — хотел спросить я, но звук замер у меня на губах.
The air blew in a gust for an instant; a streak of fire flashed across the sky; it was a star falling. 'Zinaïda?' I wanted to call, but the word died away on my lips.
И вдруг всё стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в середине ночи… Даже кузнечики перестали трещать в деревьях — только окошко где-то звякнуло. Я постоял, постоял и вернулся в свою комнату, к своей простывшей постели. Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на свидание — и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.
And all at once everything became profoundly still around, as is often the case in the middle of the night. . . . Even the grasshoppers ceased their churr in the trees—only a window rattled somewhere. I stood and stood, and then went back to my room, to my chilled bed. I felt a strange sensation; as though I had gone to a tryst, and had been left lonely, and had passed close by another's happiness.
