В течение следующих пяти, шести дней я почти не видел Зинаиды: она сказывалась больною, что не мешало, однако, обычным посетителям флигеля являться, как они выражались, на свое дежурство — всем, кроме Майданова, который тотчас падал духом и скучал, как только не имел случая восторгаться.
For the next five or six days I hardly saw Zinaïda; she said she was ill, which did not, however, prevent the usual visitors from calling at the lodge to pay—as they expressed it, their duty—all, that is, except Meidanov, who promptly grew dejected and sulky when he had not an opportunity of being enthusiastic.
Беловзоров сидел угрюмо в углу, весь застегнутый и красный; на тонком лице графа Малевского постоянно бродила какая-то недобрая улыбка;
Byelovzorov sat sullen and red-faced in a corner, buttoned up to the throat; on the refined face of Malevsky there flickered continually an evil smile;
он действительно впал в немилость у Зинаиды и с особенным стараньем подслуживался старой княгине, ездил с ней в ямской карете к генерал-губернатору.
he had really fallen into disfavour with Zinaïda, and waited with special assiduity on the old princess, and even went with her in a hired coach to call on the Governor-General.
Впрочем, это поездка оказалась неудачной, и Малевскому вышла даже неприятность: ему напомнили какую-то историю с какими-то путейскими офицерами — и он должен был в объяснениях своих сказать, что был тогда неопытен.
This expedition turned out unsuccessful, however, and even led to an unpleasant experience for Malevsky; he was reminded of some scandal to do with certain officers of the engineers, and was forced in his explanations to plead his youth and inexperience at the time.
Лушин приезжал раза по два в день, но оставался недолго; я немножко боялся его после нашего последнего объяснения и в то же время чувствовал к нему искреннее влечение.
Lushin came twice a day, but did not stay long; I was rather afraid of him after our last unreserved conversation, and at the same time felt a genuine attraction to him.
Он однажды пошел гулять со мною по Нескучному саду, был очень добродушен и любезен, сообщал мне названия и свойства разных трав и цветов и вдруг, как говорится, ни к селу ни к городу, воскликнул, ударив себя по лбу: «А я, дурак, думал, что она кокетка! Видно, жертвовать собою сладко — для иных».
He went a walk with me one day in the Neskutchny gardens, was very good-natured and nice, told me the names and properties of various plants and flowers, and suddenly, à propos of nothing at all, cried, hitting himself on his forehead, 'And I, poor fool, thought her a flirt! it's clear self-sacrifice is sweet for some people!'
— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Вам я ничего не хочу сказать, — отрывисто возразил Лушин.
'What do you mean by that?' I inquired. 'I don't mean to tell you anything,' Lushin replied abruptly.
Меня Зинаида избегала: мое появление — я не мог этого не заметить — производило на нее впечатление неприятное. Она невольно отворачивалась от меня… невольно; вот что было горько, вот что меня сокрушало!
Zinaïda avoided me; my presence—I could not help noticing it—affected her disagreeably. She involuntarily turned away from me . . . involuntarily; that was what was so bitter, that was what crushed me!
Но делать было нечего — и я старался не попадаться ей на глаза и лишь издали ее подкарауливал, что не всегда мне удавалось. С ней по-прежнему происходило что-то непонятное;
But there was no help for it, and I tried not to cross her path, and only to watch her from a distance, in which I was not always successful. As before, something incomprehensible was happening to her;
ее лицо стало другое, вся она другая стала. Особенно поразила меня происшедшая в ней перемена в один теплый, тихий вечер. Я сидел на низенькой скамеечке под широким кустом бузины;
her face was different, she was different altogether. I was specially struck by the change that had taken place in her one warm still evening. I was sitting on a low garden bench under a spreading elderbush;
я любил это местечко: оттуда было видно окно Зинаидиной комнаты. Я сидел; над моей головой в потемневшей листве хлопотливо ворошилась маленькая птичка;
I was fond of that nook; I could see from there the window of Zinaïda's room. I sat there; over my head a little bird was busily hopping about in the darkness of the leaves;
серая кошка, вытянув спину, осторожно кралась в сад, и первые жуки тяжело гудели в воздухе, еще прозрачном, хотя уже не светлом. Я сидел и смотрел на окно — и ждал, не отворится ли оно: точно — оно отворилось, и в нем появилась Зинаида.
a grey cat, stretching herself at full length, crept warily about the garden, and the first beetles were heavily droning in the air, which was still clear, though it was not light. I sat and gazed at the window, and waited to see if it would open;
На ней было белое платье — и сама она, ее лицо, плечи, руки были бледны до белизны. Она долго осталась неподвижной и долго глядела неподвижно и прямо из-под сдвинутых бровей.
it did open, and Zinaïda appeared at it. She had on a white dress, and she herself, her face, shoulders, and arms, were pale to whiteness. She stayed a long while without moving, and looked out straight before her from under her knitted brows.
Я и не знал за ней такого взгляда. Потом она стиснула руки, крепко-крепко, поднесла их к губам, ко лбу — и вдруг, раздернув пальцы, откинула волосы от ушей, встряхнула ими и, с какой-то решительностью кивнув сверху вниз головою, захлопнула окно.
I had never known such a look on her. Then she clasped her hands tightly, raised them to her lips, to her forehead, and suddenly pulling her fingers apart, she pushed back her hair behind her ears, tossed it, and with a sort of determination nodded her head, and slammed-to the window.
Дня три спустя она встретила меня в саду. Я хотел уклониться в сторону, но она сама меня остановила. — Дайте мне руку, — сказала она мне с прежней лаской, — мы давно с вами не болтали.
Three days later she met me in the garden. I was turning away, but she stopped me of herself. 'Give me your arm,' she said to me with her old affectionateness, 'it's a long while since we have had a talk together.'
Я взглянул на нее: глаза ее тихо светились, и лицо улыбалось, точно сквозь дымку. — Вы всё еще нездоровы? — спросил я ее. — Нет, теперь всё прошло, — отвечала она и сорвала небольшую красную розу. — Я немножко устала, но и это пройдет.
I stole a look at her; her eyes were full of a soft light, and her face seemed as it were smiling through a mist. 'Are you still not well?' I asked her. 'No, that's all over now,' she answered, and she picked a small red rose. 'I am a little tired, but that too will pass off.'
— И вы опять будете такая же, как прежде? — спросил я. Зинаида поднесла розу к лицу — и мне показалось, как будто отблеск ярких лепестков упал ей на щеки. — Разве я изменилась? — спросила она меня.
'And will you be as you used to be again?' I asked. Zinaïda put the rose up to her face, and I fancied the reflection of its bright petals had fallen on her cheeks. 'Why, am I changed?' she questioned me.
— Да, изменились, — ответил я вполголоса. — Я с вами была холодна — я знаю, — начала Зинаида, — но вы не должны были обращать на это внимания… Я не могла иначе… Ну, да что об этом говорить!
'Yes, you are changed,' I answered in a low voice. 'I have been cold to you, I know,' began Zinaïda, ' but you mustn't pay attention to that . . . I couldn't help it.. . . Come, why talk about it!'
— Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! — воскликнул я мрачно, с невольным порывом. — Нет, любите меня — но не так, как прежде. — Как же?
'You don't want me to love you, that's what it is!' I cried gloomily, in an involuntary outburst. 'No, love me, but not as you did.' 'How then?'
— Будемте друзьями — вот как! — Зинаида дала мне понюхать розу. — Послушайте, ведь я гораздо старше вас — я могла бы быть вашей тетушкой, право; ну, не тетушкой, старшей сестрой. А вы…
'Let us be friends—come now!' Zinaïda gave me the rose to smell. 'Listen, you know I 'm much older than you—I might be your aunt, really; well, not your aunt, but an older sister. And you . . .'
— Я для вас ребенок, — перебил я ее. — Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, которого я очень люблю. Знаете ли что? Я вас с нынешнего же дня жалую к себе в пажи; а вы не забывайте, что пажи не должны отлучаться от своих госпож. Вот вам знак вашего нового достоинства, — прибавила она, вдевая розу в петлю моей курточки, — знак нашей к вам милости.
'You think me a child,' I interrupted. 'Well, yes, a child, but a dear, good clever one, whom I love very much. Do you know what? From this day forth I confer on you the rank of page to me; and don't you forget that pages have to keep close to their ladies. Here is the token of your new dignity,' she added, sticking the rose in the buttonhole of my jacket, 'the token of my favour.'
— Я от вас прежде получал другие милости, — пробормотал я. — А! — промолвила Зинаида и сбоку посмотрела на меня. — Какая у него память! Что ж? я и теперь готова… И, склонившись ко мне, она напечатлела мне на лоб чистый, спокойный поцелуй.
'I once received other favours from you,' I muttered. 'Ah!' commented Zinaïda, and she gave me a sidelong look, 'What a memory he has! Well? I 'm quite ready now . . .' And stooping to me, she imprinted on my forehead a pure, tranquil kiss.
Я только посмотрел на нее, а она отвернулась и, сказавши: «Ступайте за мной, мой паж», — пошла к флигелю. Я отправился вслед за нею — и всё недоумевал. «Неужели, — думал я, — эта кроткая, рассудительная девушка — та самая Зинаида, которую я знал?» И походка ее мне казалась тише — вся ее фигура величественнее и стройней…
I only looked at her, while she turned away, and saying, 'Follow me, my page,' went into the lodge. I followed her—all in amazement. 'Can this gentle, reasonable girl,' I thought, 'be the Zinaïda I used to know?' I fancied her very walk was quieter, her whole figure statelier and more graceful . . .
И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!
And, mercy! with what fresh force love burned within me!
