Моя «страсть» началась с того дня. Я, помнится, почувствовал тогда нечто подобное тому, что должен почувствовать человек, поступивший на службу: я уже перестал быть просто молодым мальчиком; я был влюбленный.
My 'passion' dated from that day. I felt at that time, I recollect, something like what a man must feel on entering the service: I had ceased now to be simply a young boy; I was in love.
Я сказал, что с того дня началась моя страсть; я бы мог прибавить, что и страдания мои начались с того же самого дня. Я изнывал в отсутствие Зинаиды: ничего мне на ум не шло, всё из рук валилось, я по целым дням напряженно думал о ней…
I have said that my passion dated from that day; I might have added that my sufferings too dated from the same day. Away from Zinaïda I pined; nothing was to my mind; everything went wrong with me;
Я изнывал… но в ее присутствии мне не становилось легче.
I spent whole days thinking intensely about her . . . I pined when away, . . . but in her presence I was no better off. I was jealous; I was conscious of my insignificance;
Я ревновал, я сознавал свое ничтожество, я глупо дулся и глупо раболепствовал — и все-таки непреодолимая сила влекла меня к ней, и я всякий раз с невольной дрожью счастья переступал порог ее комнаты.
I was stupidly sulky or stupidly abject, and, all the same, an invincible force drew me to her, and I could not help a shudder of delight whenever I stepped through the doorway of her room.
Зинаида тотчас же догадалась, что я в нее влюбился, да я и не думал скрываться; она потешалась моей страстью, дурачила, баловала и мучила меня.
Zinaïda guessed at once that I was in love with her, and indeed I never even thought of concealing it. She amused herself with my passion, made a fool of me, petted and tormented me.
Сладко быть единственным источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и глубочайшего горя для другого — а я в руках Зинаиды был как мягкий воск.
There is a sweetness in being the sole source, the autocratic and irresponsible cause of the greatest joy and profoundest pain to another, and I was like wax in Zinaïda's hands;
Впрочем, не я один влюбился в нее: все мужчины, посещавшие ее дом, были от ней без ума — и она их всех держала на привязи, у своих ног.
though, indeed, I was not the only one in love with her. All the men who visited the house were crazy over her, and she kept them all in leading-strings at her feet.
Ее забавляло возбуждать в них то надежды, то опасения, вертеть ими по своей прихоти (это она называла: стукать людей друг о друга) — а они и не думали сопротивляться и охотно покорялись ей.
It amused her to arouse their hopes and then their fears, to turn them round her finger (she used to call it knocking their heads together), while they never dreamed of offering resistance and eagerly submitted to her.
Во всем ее существе, живучем и красивом, была какая-то особенно обаятельная смесь хитрости и беспечности, искусственности и простоты, тишины и резвости;
About her whole being, so full of life and beauty, there was a peculiarly bewitching mixture of slyness and carelessness, of artificiality and simplicity, of composure and frolicsomeness;
над всем, что она делала, говорила, над каждым ее движением носилась тонкая, легкая прелесть, во всем сказывалась своеобразная, играющая сила. И лицо ее беспрестанно менялось, играло тоже: оно выражало, почти в одно и то же время, — насмешливость, задумчивость и страстность.
about everything she did or said, about every action of hers, there clung a delicate, fine charm, in which an individual power was manifest at work. And her face was ever changing, working too;
Разнообразнейшие чувства, легкие, быстрые, как тени облаков в солнечный ветреный день, перебегали то и дело по ее глазам и губам.
it expressed, almost at the same time, irony, dreaminess, and passion. Various emotions, delicate and quick-changing as the shadows of clouds on a sunny day of wind, chased one another continually over her lips and eyes.
Каждый из ее поклонников был ей нужен. Беловзоров, которого она иногда называла «мой зверь», а иногда просто «мой», — охотно кинулся бы за нее в огонь;
Each of her adorers was necessary to her. Byelovzorov, whom she sometimes called 'my wild beast,' and sometimes simply 'mine,' would gladly have flung himself into the fire for her sake.
не надеясь на свои умственные способности и прочие достоинства, он всё предлагал ей жениться на ней, намекая на то, что другие только болтают.
With little confidence in his intellectual abilities and other qualities, he was for ever offering her marriage, hinting that the others were merely hanging about with no serious intention.
Майданов отвечал поэтическим струнам ее души: человек довольно холодный, как почти все сочинители, он напряженно уверял ее, а может быть, и себя, что он ее обожает, воспевал ее в нескончаемых стихах и читал их ей с каким-то и неестественным и искренним восторгом.
Meidanov responded to the poetic fibres of her nature; a man of rather cold temperament, like almost all writers, he forced himself to convince her, and perhaps himself, that he adored her, sang her praises in endless verses, and read them to her with a peculiar enthusiasm, at once affected and sincere.
Она и сочувствовала ему и чуть-чуть трунила над ним; она плохо ему верила и, наслушавшись его излияний, заставляла его читать Пушкина, чтобы, как она говорила, очистить воздух.
She sympathised with him, and at the same time jeered at him a little; she had no great faith in him, and after listening to his outpourings, she would make him read Pushkin, as she said, to clear the air.
Лушин, насмешливый, цинический на словах доктор, знал ее лучше всех — и любил ее больше всех, хотя бранил ее за глаза и в глаза.
Lushin, the ironical doctor, so cynical in words, knew her better than any of them, and loved her more than all, though he abused her to her face and behind her back.
Она его уважала, но не спускала ему — и подчас с особенным, злорадным удовольствием давала ему чувствовать, что и он у ней в руках. «Я кокетка, я без сердца, я актерская натура, — сказала она ему однажды в моем присутствии, — а, хорошо!
She could not help respecting him, but made him smart for it, and at times, with a peculiar, malignant pleasure, made him feel that he too was at her mercy. 'I'm a flirt, I 'm heartless, I 'm an actress in my instincts,' she said to him one day in my presence;
Так подайте ж вашу руку, я воткну в нее булавку, вам будет стыдно этого молодого человека, вам будет больно, а все-таки вы, господин правдивый человек, извольте смеяться».
'well and good! Give me your hand then; I 'll stick this pin in it, you 'll be ashamed of this young man's seeing it, it will hurt you, but you'll laugh for all that, you truthful person.'
Лушин покраснел, отворотился, закусил губы, но кончил тем, что подставил руку. Она его уколола, и он точно начал смеяться… и она смеялась, запуская довольно глубоко булавку и заглядывая ему в глаза, которыми он напрасно бегал по сторонам…
Lushin crimsoned, turned away, bit his lips, but ended by submitting his hand. She pricked it, and he did in fact begin to laugh, . . . and she laughed, thrusting the pin in pretty deeply, and peeping into his eyes, which he vainly strove to keep in other directions.. . .
Хуже всего я понимал отношения, существовавшие между Зинаидой и графом Малевским. Он был хорош собою, ловок и умен, но что-то сомнительное, что-то фальшивое чудилось в нем даже мне, шестнадцатилетнему мальчику, и я дивился тому, что Зинаида этого не замечает.
I understood least of all the relations existing between Zinaïda and Count Malevsky. He was handsome, clever, and adroit, but something equivocal, something false in him was apparent even to me, a boy of sixteen, and I marvelled that Zinaïda did not notice it.
А может быть, она и замечала эту фальшь и не гнушалась ею.
But possibly she did notice this element of falsity really and was not repelled by it.
Неправильное воспитание, странные знакомства и привычки, постоянное присутствие матери, бедность и беспорядок в доме, всё, начиная с самой свободы, которою пользовалась молодая девушка, с сознания ее превосходства над окружавшими ее людьми, развило в ней какую-то полупрезрительную небрежность и невзыскательность.
Her irregular education, strange acquaintances and habits, the constant presence of her mother, the poverty and disorder in their house, everything, from the very liberty the young girl enjoyed, with the consciousness of her superiority to the people around her, had developed in her a sort of half-contemptuous carelessness and lack of fastidiousness.
Бывало, что ни случится — придет ли Вонифатий доложить, что сахару нет, выйдет ли наружу какая-нибудь дрянная сплетня, поссорятся ли гости, — она только кудрями встряхнет, скажет: пустяки! — и горя ей мало.
At any time anything might happen; Vonifaty might announce that there was no sugar, or some revolting scandal would come to her ears, or her guests would fall to quarrelling among themselves—she would only shake her curls, and say, 'What does it matter?' and care little enough about it.
Зато у меня, бывало, вся кровь загоралась, когда Малевский подойдет к ней, хитро покачиваясь, как лиса, изящно обопрется на спинку ее стула и начнет шептать ей на ухо с самодовольной и заискивающей улыбочкой, — а она скрестит руки на груди, внимательно глядит на него, и сама улыбается и качает головой.
But my blood, anyway, was sometimes on fire with indignation when Malevsky approached her, with a sly, fox-like action, leaned gracefully on the back of her chair, and began whispering in her ear with a self-satisfied and ingratiating little smile, while she folded her arms across her bosom, looked intently at him and smiled too, and shook her head.
— Что вам за охота принимать господина Малевского? — спросил я ее однажды. — А у него такие прекрасные усики, — отвечала она. — Да это не по вашей части.
'What induces you to receive Count Malevsky?' I asked her one day. 'He has such pretty moustaches,' she answered. 'But that's rather beyond you.'
— Вы не думаете ли, что я его люблю, — сказала она мне в другой раз. — Нет; я таких любить не могу, на которых мне приходится глядеть сверху вниз. Мне надобно такого, который сам бы меня сломил… Да я на такого не наткнусь, бог милостив! Не попадусь никому в лапы, ни-ни!
'You needn't think I care for him,' she said to me another time. 'No; I can't care for people I have to look down upon. I must have some one who can master me.. . . But, merciful heavens, I hope I may never come across any one like that! I don't want to be caught in any one's claws, not for anything.'
— Стало быть, вы никогда не полюбите? — А вас-то? Разве я вас не люблю? — сказала она и ударила меня по носу концом перчатки.
'You 'll never be in love, then?' 'And you? Don't I love you?' she said, and she flicked me on the nose with the tip of her glove.
Да, Зинаида очень потешалась надо мною. В течение трех недель я ее видел каждый день — и чего, чего она со мной не выделывала! К нам она ходила редко, и я об этом не сожалел: в нашем доме она превращалась в барышню, в княжну, — и я ее дичился.
Yes, Zinaïda amused herself hugely at my expense. For three weeks I saw her every day, and what didn't she do with me! She rarely came to see us, and I was not sorry for it;
Я боялся выдать себя перед матушкой; она очень не благоволила к Зинаиде и неприязненно наблюдала за нами. Отца я не так боялся: он словно не замечал меня, а с ней говорил мало, но как-то особенно умно и значительно.
in our house she was transformed into a young lady, a young princess, and I was a little overawed by her. I was afraid of betraying myself before my mother; she had taken a great dislike to Zinaïda, and kept a hostile eye upon us. My father I was not so much afraid of;
Я перестал работать, читать — я даже перестал гулять по окрестностям, ездить верхом. Как привязанный за ножку жук, я кружился постоянно вокруг любимого флигелька: казалось, остался бы там навсегда…
he seemed not to notice me. He talked little to her, but always with special cleverness and significance. I gave up working and reading; I even gave up walking about the neighbourhood and riding my horse. Like a beetle tied by the leg, I moved continually round and round my beloved little lodge.
но это было невозможно; матушка ворчала на меня, иногда сама Зинаида меня прогоняла.
I would gladly have stopped there altogether, it seemed . . . but that was impossible. My mother scolded me, and sometimes Zinaïda herself drove me away.
Тогда я запирался у себя в комнате или уходил на самый конец сада, взбирался на уцелевшую развалину высокой каменной оранжереи и, свесив ноги со стены, выходившей на дорогу, сидел по часам и глядел, глядел, ничего не видя.
Then I used to shut myself up in my room, or go down to the very end of the garden, and climbing into what was left of a tall stone greenhouse, now in ruins, sit for hours with my legs hanging over the wall that looked on to the road, gazing and gazing and seeing nothing.
Возле меня, по запыленной крапиве, лениво перепархивали белые бабочки; бойкий воробей садился недалеко на полусломанном красном кирпиче и раздражительно чирикал, беспрестанно поворачиваясь всем телом и распустив хвостик;
White butterflies flitted lazily by me, over the dusty nettles; a saucy sparrow settled not far off on the half crumbling red brickwork and twittered irritably, incessantly twisting and turning and preening his tail-feathers;
всё еще недоверчивые вороны изредка каркали, сидя высоко, высоко на обнаженной макушке березы; солнце и ветер тихо играли в ее жидких ветках;
the still mistrustful rooks cawed now and then, sitting high, high up on the bare top of a birch-tree; the sun and wind played softly on its pliant branches;
звон колоколов Донского монастыря прилетал по временам, спокойный и унылый — а я сидел, глядел, слушал и наполнялся весь каким-то безыменным ощущением, в котором было всё: и грусть, и радость, и предчувствие будущего, и желание, и страх жизни.
the tinkle of the bells of the Don monastery floated across to me from time to time, peaceful and dreary; while I sat, gazed, listened, and was filled full of a nameless sensation in which all was contained: sadness and joy and the foretaste of the future, and the desire and dread of life.
Но я тогда ничего этого не понимал и ничего бы не сумел назвать изо всего того, что во мне бродило, или бы назвал это всё одним именем — именем Зинаиды.
But at that time I understood nothing of it, and could have given a name to nothing of all that was passing at random within me, or should have called it all by one name—the name of Zinaïda.
А Зинаида всё играла со мной, как кошка с мышью. Она то кокетничала со мной — и я волновался и таял, то она вдруг меня отталкивала — и я не смел приблизиться к ней, не смел взглянуть на нее.
Zinaïda continued to play cat and mouse with me. She flirted with me, and I was all agitation and rapture; then she would suddenly thrust me away, and I dared not go near her—dared not look at her.
Помнится, она несколько дней сряду была очень холодна со мною, я совсем заробел и, трусливо забегая к ним во флигель, старался держаться около старухи княгини, несмотря на то что она очень бранилась и кричала именно в это время: ее вексельные дела шли плохо, и она уже имела два объяснения с квартальным.
I remember she was very cold to me for several days together; I was completely crushed, and creeping timidly to their lodge, tried to keep close to the old princess, regardless of the circumstance that she was particularly scolding and grumbling just at that time; her financial affairs had been going badly, and she had already had two 'explanations' with the police officials.
Однажды я проходил в саду мимо известного забора — и увидел Зинаиду: подпершись обеими руками, она сидела на траве и не шевелилась. Я хотел было осторожно удалиться, но она внезапно подняла голову и сделала мне повелительный знак.
One day I was walking in the garden beside the familiar fence, and I caught sight of Zinaida; leaning on both arms, she was sitting on the grass, not stirring a muscle. I was about to make off cautiously, but she suddenly raised her head and beckoned me imperiously.
Я замер на месте: я не понял ее с первого раза. Она повторила свой знак. Я немедленно перескочил через забор и радостно подбежал к ней; но она остановила меня взглядом и указала мне на дорожку в двух шагах от нее.
My heart failed me; I did not understand her at first. She repeated her signal. I promptly jumped over the fence and ran joyfully up to her, but she brought me to a halt with a look, and motioned me to the path two paces from her.
В смущении, не зная, что делать, я стал на колени на краю дорожки. Она до того была бледна, такая горькая печаль, такая глубокая усталость сказывалась в каждой ее черте, что сердце у меня сжалось, и я невольно пробормотал:
In confusion, not knowing what to do, I fell on my knees at the edge of the path. She was so pale, such bitter suffering, such intense weariness, was expressed in every feature of her face, that it sent a pang to my heart, and I muttered unconsciously, 'What is the matter?'
— Что с вами? Зинаида протянула руку, сорвала какую-то травку, укусила ее и бросила ее прочь, подальше. — Вы меня очень любите? — спросила она наконец. — Да? Я ничего не отвечал — да и зачем мне было отвечать?
Zinaïda stretched out her head, picked a blade of grass, bit it and flung it away from her. 'You love me very much? she asked at last. 'Yes.' I made no answer—indeed, what need was there to answer?
— Да, — повторила она, по-прежнему глядя на меня. — Это так. Такие же глаза, — прибавила она, задумалась и закрыла лицо руками. — Всё мне опротивело, — прошептала она, — ушла бы я на край света, не могу я это вынести, не могу сладить… И что ждет меня впереди!.. Ах, мне тяжело… боже мой, как тяжело!
'Yes,' she repeated, looking at me as before. 'That's so. The same eyes,'—she went on; sank into thought, and hid her face in her hands. 'Everything's grown so loathsome to me,' she whispered, 'I would have gone to the other end of the world first—I can't bear it, I can't get over it.. . . And what is there before me! . . . Ah, I am wretched.. . . My God, how wretched I am!'
— Отчего? — спросил я робко.
'What for?' I asked timidly.
Зинаида мне не отвечала и только пожала плечами. Я продолжал стоять на коленях и с глубоким унынием глядел на нее. Каждое ее слово так и врезалось мне в сердце.
Zinaïda made no answer, she simply shrugged her shoulders. I remained kneeling, gazing at her with intense sadness. Every word she had uttered simply cut me to the heart.
В это мгновенье я, кажется, охотно бы отдал жизнь свою, лишь бы она не горевала. Я глядел на нее — и, все-таки не понимая, отчего ей было тяжело, живо воображал себе, как она вдруг, в припадке неудержимой печали, ушла в сад и упала на землю, как подкошенная.
At that instant I felt I would gladly have given my life, if only she should not grieve. I gazed at her—and though I could not understand why she was wretched, I vividly pictured to myself, how in a fit of insupportable anguish, she had suddenly come out into the garden, and sunk to the earth, as though mown down by a scythe.
Кругом было и светло и зелено; ветер шелестил в листьях деревьев, изредка качая длинную ветку малины над головой Зинаиды. Где-то ворковали голуби — и пчелы жужжали, низко перелетывая по редкой траве. Сверху ласково синело небо — а мне было так грустно…
It was all bright and green about her; the wind was whispering in the leaves of the trees, and swinging now and then a long branch of a raspberry bush over Zinaïda's head. There was a sound of the cooing of doves, and the bees hummed, flying low over the scanty grass. Overhead the sun was radiantly blue—while I was so sorrowful.. . .
— Прочтите мне какие-нибудь стихи, — промолвила вполголоса Зинаида и оперлась на локоть. — Я люблю, когда вы стихи читаете. Вы поете, но это ничего, это молодо. Прочтите мне «На холмах Грузии». Только сядьте сперва.
'Read me some poetry,' said Zinaïda in an undertone, and she propped herself on her elbow; 'I like your reading poetry. You read it in sing-song, but that's no matter, that comes of being young. Read me "On the Hills of Georgia." Only sit down first.'
Я сел и прочел «На холмах Грузии».
I sat down and read 'On the Hills of Georgia.'
— «Что не любить оно не может», — повторила Зинаида. — Вот чем поэзия хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть, но даже больше похоже на правду…
'"That the heart cannot choose but love,"' repeated Zinaïda. 'That's where poetry's so fine; it tells us what is not, and what's not only better than what is, but much more like the truth, "cannot choose but love,"—it might want not to, but it can't help it.'
Что не любить оно не может — и хотело бы, да не может! — Она опять умолкла и вдруг встрепенулась и встала. — Пойдемте. У мамаши сидит Майданов; он мне принес свою поэму, а я его оставила. Он также огорчен теперь… что делать! Вы когда-нибудь узнаете… только не сердитесь на меня!
She was silent again, then all at once she started and got up. 'Come along. Meidanov's indoors with mamma, he brought me his poem, but I deserted him. His feelings are hurt too now . . . I can't help it! you 'll understand it all some day . . . only don't be angry with me!'
Зинаида торопливо пожала мне руку и побежала вперед. Мы вернулись во флигель. Майданов принялся читать нам своего только что отпечатанного «Убийцу», но я не слушал его. Он выкрикивал нараспев свои четырехстопные ямбы, рифмы чередовались и звенели, как бубенчики, пусто и громко, а я всё глядел на Зинаиду и всё старался понять значение ее последних слов.
Zinaïda hurriedly pressed my hand and ran on ahead. We went back into the lodge. Meidanov set to reading us his 'Manslayer,' which had just appeared in print, but I did not hear him. He screamed and drawled his four-foot iambic lines, the alternating rhythms jingled like little bells, noisy and meaningless, while I still watched Zinaïda and tried to take in the import of her last words.
Иль, может быть, соперник тайный Тебя нежданно покорил? —
'Perchance some unknown rival Has surprised and mastered thee?'
воскликнул вдруг в нос Майданов — и мои глаза и глаза Зинаиды встретились. Она опустила их и слегка покраснела. Я увидал, что она покраснела, и похолодел от испуга. Я уже прежде ревновал к ней, но только в это мгновение мысль о том, что она полюбила, сверкнула у меня в голове: «Боже мой! она полюбила!»
Meidanov bawled suddenly through his nose—and my eyes and Zinaïda's met. She looked down and faintly blushed. I saw her blush, and grew cold with terror. I had been jealous before, but only at that instant the idea of her being in love flashed upon my mind. 'Good God! she is in love!'
