Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.
Four years passed.
Прошло года четыре. Я только что вышел из университета и не знал еще хорошенько, что мне начать с собою, в какую дверь стучаться: шлялся пока без дела. В один прекрасный вечер я в театре встретил Майданова. Он успел жениться и поступить на службу; но я не нашел в нем перемены. Он так же ненужно восторгался и так же внезапно падал духом.
I had just left the university, and did not know exactly what to do with myself, at what door to knock; I was hanging about for a time with nothing to do. One fine evening I met Meidanov at the theatre. He had got married, and had entered the civil service; but I found no change in him. He fell into ecstasies in just the same superfluous way, and just as suddenly grew depressed again.
— Вы знаете, — сказал он мне, — между прочим, госпожа Дольская здесь. — Какая госпожа Дольская? — Вы разве забыли? Бывшая княжна Засекина, в которую мы все были влюблены, да и вы тоже. Помните, на даче, возле Нескучного.
'You know,' he told me among other things, 'Madame Dolsky's here.' 'What Madame Dolsky?' 'Can you have forgotten her?—the young Princess Zasyekin whom we were all in love with, and you too. Do you remember at the country-house near Neskutchny gardens?'
— Она замужем за Дольским? — Да. — И она здесь, в театре? — Нет, в Петербурге, она на днях сюда приехала; собирается за границу. — Что за человек ее муж? — спросил я.
'She married a Dolsky?' 'Yes.' 'And is she here, in the theatre?' 'No: but she's in Petersburg. She came here a few days ago. She's going abroad.' 'What sort of fellow is her husband?' I asked.
— Прекрасный малый, с состоянием. Сослуживец мой московский. Вы понимаете — после той истории… вам это всё должно быть хорошо известно (Майданов значительно улыбнулся)… ей не легко было составить себе партию; были последствия… но с ее умом всё возможно. Ступайте к ней: она вам будет очень рада. Она еще похорошела.
'A splendid fellow, with property. He's a colleague of mine in Moscow. You can well understand—after the scandal . . . you must know all about it . . .' (Meidanov smiled significantly) 'it was no easy task for her to make a good marriage; there were consequences . . . but with her cleverness, everything is possible. Go and see her; she 'll be delighted to see you. She's prettier than ever.'
Майданов дал мне адрес Зинаиды. Она остановилась в гостинице Демут. Старые воспоминания во мне расшевелились… я дал себе слово на другой же день посетить бывшую мою «пассию». Но встретились какие-то дела; прошла неделя, другая, и когда я, наконец, отправился в гостиницу Демут и спросил госпожу Дольскую — я узнал, что она четыре дня тому назад умерла почти внезапно от родов.
Meidanov gave me Zinaïda's address. She was staying at the Hotel Demut. Old memories were astir within me. . . . I determined next day to go to see my former 'flame.' But some business happened to turn up; a week passed, and then another, and when at last I went to the Hotel Demut and asked for Madame Dolsky, I learnt that four days before, she had died, almost suddenly, in childbirth.
Меня как будто что-то в сердце толкнуло. Мысль, что я мог ее увидеть и не увидел и не увижу ее никогда, — эта горькая мысль впилась в меня со всею силою неотразимого упрека.
I felt a sort of stab at my heart. The thought that I might have seen her, and had not seen her, and should never see her—that bitter thought stung me with all the force of overwhelming reproach.
«Умерла!» — повторил я, тупо глядя на швейцара, тихо выбрался на улицу и пошел не зная сам куда. Всё прошедшее разом всплыло и встало передо мною.
'She is dead!' I repeated, staring stupidly at the hall-porter. I slowly made my way back to the street, and walked on without knowing myself where I was going. All the past swam up and rose at once before me.
И вот чем разрешилась, вот к чему, спеша и волнуясь, стремилась эта молодая, горячая, блистательная жизнь! Я это думал, я воображал себе эти дорогие черты, эти глаза, эти кудри — в тесном ящике, в сырой подземной тьме — тут же, недалеко от меня, пока еще живого, и, может быть, в нескольких шагах от моего отца… Я всё это думал, я напрягал свое воображение, а между тем:
So this was the solution, this was the goal to which that young, ardent, brilliant life had striven, all haste and agitation! I mused on this; I fancied those dear features, those eyes, those curls—in the narrow box, in the damp underground darkness—lying here, not far from me—while I was still alive, and, maybe, a few paces from my father. . . . I thought all this; I strained my imagination, and yet all the while the lines:
звучало у меня в душе. О молодость! Молодость! тебе нет ни до чего дела, ты как будто бы обладаешь всеми сокровищами вселенной, даже грусть тебя тешит, даже печаль тебе к лицу, ты самоуверенна и дерзка, ты говоришь: я одна живу — смотрите!
'From lips indifferent of her death I heard, Indifferently I listened to it, too,' were echoing in my heart. O youth, youth! little dost thou care for anything; thou art master, as it were, of all the treasures of the universe—even sorrow gives thee pleasure, even grief thou canst turn to thy profit;
А у самой дни бегут и исчезают без следа и без счета, и всё в тебе исчезает, как воск на солнце, как снег…
thou art self-confident and insolent; thou sayest, 'I alone am living—look you!'—but thy days fly by all the while, and vanish without trace or reckoning; and everything in thee vanishes, like wax in the sun, like snow..
И, может быть, вся тайна твоей прелести состоит не в возможности всё сделать, а в возможности думать, что ты всё сделаешь, — состоит именно в том, что ты пускаешь по ветру силы, которые ни на что другое употребить бы не умела, — в том, что каждый из нас не шутя считает себя расточителем, не шутя полагает, что он вправе сказать: «О, что бы я сделал, если б я не потерял времени даром!»
. . And, perhaps, the whole secret of thy charm lies, not in being able to do anything, but in being able to think thou wilt do anything; lies just in thy throwing to the winds, forces which thou couldst not make other use of; in each of us gravely regarding himself as a prodigal, gravely supposing that he is justified in saying, 'Oh, what might I not have done if I had not wasted my time!'
Вот и я… на что я надеялся, чего я ожидал, какую богатую будущность предвидел, когда едва проводил одним вздохом, одним унылым ощущением на миг возникший призрак моей первой любви?
I, now . . . what did I hope for, what did I expect, what rich future did I foresee, when the phantom of my first love, rising up for an instant, barely called forth one sigh, one mournful sentiment?
А что сбылось из всего того, на что я надеялся? И теперь, когда уже на жизнь мою начинают набегать вечерние тени, что у меня осталось более свежего, более дорогого, чем воспоминания о той быстро пролетевшей, утренней, весенней грозе?
And what has come to pass of all I hoped for? And now, when the shades of evening begin to steal over my life, what have I left fresher, more precious, than the memories of the storm—so soon over—of early morning, of spring?
Но я напрасно клевещу на себя. И тогда, в то легкомысленное молодое время, я не остался глух на печальный голос, воззвавший ко мне, на торжественный звук, долетевший до меня из-за могилы.
But I do myself injustice. Even then, in those light-hearted young days, I was not deaf to the voice of sorrow, when it called upon me, to the solemn strains floating to me from beyond the tomb.
Помнится, несколько дней спустя после того дня, когда я узнал о смерти Зинаиды, я сам, по собственному неотразимому влечению, присутствовал при смерти одной бедной старушки, жившей в одном с нами доме.
I remember, a few days after I heard of Zinaïda's death, I was present, through a peculiar, irresistible impulse, at the death of a poor old woman who lived in the same house as we.
Покрытая лохмотьями, на жестких досках, с мешком под головою, она трудно и тяжело кончалась. Вся жизнь ее прошла в горькой борьбе с ежедневной нуждою;
Covered with rags, lying on hard boards, with a sack under her head, she died hardly and painfully. Her whole life had been passed in the bitter struggle with daily want;
не видела она радости, не вкушала от меду счастия — казалось, как бы ей не обрадоваться смерти, ее свободе, ее покою?
she had known no joy, had not tasted the honey of happiness. One would have thought, surely she would rejoice at death, at her deliverance, her rest.
А между тем пока ее ветхое тело еще упорствовало, пока грудь еще мучительно вздымалась под налегшей на нее леденящей рукою, пока ее не покинули последние силы, — старушка всё крестилась и всё шептала: «Господи, отпусти мне грехи мои», — в только с последней искрой сознания исчезло в ее глазах выражение страха и ужаса кончины.
But yet, as long as her decrepit body held out, as long as her breast still heaved in agony under the icy hand weighing upon it, until her last forces left her, the old woman crossed herself, and kept whispering, 'Lord, forgive my sins';
И помню я, что тут, у одра этой бедной старушки, мне стало страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за нее, за отца — и за себя.
and only with the last spark of consciousness, vanished from her eyes the look of fear, of horror of the end. And I remember that then, by the death-bed of that poor old woman, I felt aghast for Zinaïda, and longed to pray for her, for my father—and for myself.
