Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я все еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде.
I am a ridiculous person. Now they call me a madman. That would be a promotion if it were not that I remain as ridiculous in their eyes as before.
Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной и тогда чем-то даже особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя.
But now I do not resent it, they are all dear to me now, even when they laugh at me — and, indeed, it is just then that they are particularly dear to me. I could join in their laughter — not exactly at myself, but through affection for them, if I did not feel so sad as I look at them.
Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину. Ох как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет, не поймут.
Sad because they do not know the truth and I do know it. Oh, how hard it is to be the only one who knows the truth! But they won't understand that. No, they won't understand it.
А прежде я тосковал очень оттого, что казался смешным. Не казался, а был. Я всегда был смешон, и знаю это, может быть, с самого моего рождения. Может быть, я уже семи лет знал, что я смешон.
In old days I used to be miserable at seeming ridiculous. Not seeming, but being. I have always been ridiculous, and I have known it, perhaps, from the hour I was born. Perhaps from the time I was seven years old I knew I was ridiculous.
Потом я учился в школе, потом в университете и что же — чем больше я учился, тем больше я научался тому, что я смешон.
Afterwards I went to school, studied at the university, and, do you know, the more I learned, the more thoroughly I understood that I was ridiculous.
Так что для меня вся моя университетская наука как бы для того только и существовала под конец, чтобы доказывать и объяснять мне, по мере того как я в нее углублялся, что я смешон.
So that it seemed in the end as though all the sciences I studied at the university existed only to prove and make evident to me as I went more deeply into them that I was ridiculous.
Подобно как в науке, шло и в жизни. С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда.
It was the same with life as it was with science. With every year the same consciousness of the ridiculous figure I cut in every relation grew and strengthened. Everyone always laughed at me.
Но не знали они никто и не догадывались о том, что если был человек на земле, больше всех знавший про то, что я смешон, так это был сам я, и вот это-то было для меня всего обиднее, что они этого не знают, но тут я сам был виноват: я всегда был так горд, что ни за что и никогда не хотел никому в этом признаться.
But not one of them knew or guessed that if there were one man on earth who knew better than anybody else that I was absurd, it was myself, and what I resented most of all was that they did not know that.
Гордость эта росла во мне с годами, и если б случилось так, что я хоть перед кем бы то ни было позволил бы себе признаться, что я смешной, то, мне кажется, я тут же, в тот же вечер, раздробил бы себе голову из револьвера.
But that was my own fault; I was so proud that nothing would have ever induced me to tell it to anyone. This pride grew in me with the years;
О, как я страдал в моем отрочестве о том, что я не выдержу и вдруг как-нибудь признаюсь сам товарищам.
and if it had happened that I allowed myself to confess to anyone that I was ridiculous, I believe that I should have blown out my brains the same evening. Oh, how I suffered in my early youth from the fear that I might give way and confess it to my schoolfellows.
Но с тех пор как я стал молодым человеком, я хоть и узнавал с каждым годом все больше и больше о моем ужасном качестве, но почему-то стал немного спокойнее. Именно почему-то, потому что я и до сих пор не могу определить почему.
But since I grew to manhood, I have for some unknown reason become calmer, though I realised my awful characteristic more fully every year. I say 'unknown', for to this day I cannot tell why it was.
Может быть, потому что в душе моей нарастала страшная тоска по одному обстоятельству, которое было уже бесконечно выше всего меня: именно это было постигшее меня одно убеждение в том, что на свете везде все равно.
Perhaps it was owing to the terrible misery that was growing in my soul through something which was of more consequence than anything else about me: that something was the conviction that had come upon me that nothing in the world mattered.
Я очень давно предчувствовал это, но полное убеждение явилось в последний год как-то вдруг. Я вдруг почувствовал, что мне все равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было.
I had long had an inkling of it, but the full realisation came last year almost suddenly. I suddenly felt that it was all the same to me whether the world existed or whether there had never been anything at all: I began to feel with all my being that there was nothing existing.
Я стал слышать и чувствовать всем существом моим, что ничего при мне не было. Сначала мне все казалось, что зато было многое прежде, но потом я догадался, что и прежде ничего тоже не было, а только почему-то казалось.
At first I fancied that many things had existed in the past, but afterwards I guessed that there never had been anything in the past either, but that it had only seemed so for some reason.
Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их. Право, это обнаруживалось даже в самых мелких пустяках: я, например, случалось, иду по улице и натыкаюсь на людей.
Little by little I guessed that there would be nothing in the future either. Then I left off being angry with people and almost ceased to notice them. Indeed this showed itself even in the pettiest trifles: I used, for instance, to knock against people in the street.
И не то чтоб от задумчивости: об чем мне было думать, я совсем перестал тогда думать: мне было все равно. И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало все равно, и вопросы все удалились.
And not so much from being lost in thought: what had I to think about? I had almost given up thinking by that time; nothing mattered to me. If at least I had solved my problems! Oh, I had not settled one of them, and how many there were! But I gave up caring about anything, and all the problems disappeared.
И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть.
And it was after that that I found out the truth. I learnt the truth last November — on the third of November, to be precise — and I remember every instant since. It was a gloomy evening, one of the gloomiest possible evenings.
Я возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может быть более мрачного времени. Даже в физическом отношении.
I was going home at about eleven o'clock, and I remember that I thought that the evening could not be gloomier. Even physically.
Дождь лил весь день, и это был самый холодный и мрачный дождь, какой-то даже грозный дождь, я это помню, с явной враждебностью к людям, а тут вдруг, в одиннадцатом часу, перестал, и началась страшная сырость, сырее и холоднее, чем когда дождь шел, и ото всего шел какой-то пар, от каждого камня на улице и из каждого переулка, если заглянуть в него в самую глубь, подальше, с улицы.
Rain had been falling all day, and it had been a cold, gloomy, almost menacing rain, with, I remember, an unmistakable spite against mankind.
Мне вдруг представилось, что если б потух везде газ, то стало бы отраднее, а с газом грустнее сердцу, потому что он все это освещает.
Suddenly between ten and eleven it had stopped, and was followed by a horrible dampness, colder and damper than the rain, and a sort of steam was rising from everything, from every stone in the street, and from every by-lane if one looked down it as far as one could. A thought suddenly occurred to me, that if all the street lamps had been put out it would have been less cheerless, that the gas made one's heart sadder because it lighted it all up.
Я в этот день почти не обедал и с раннего вечера просидел у одного инженера, а у него сидели еще двое приятелей. Я все молчал и, кажется, им надоел. Они говорили об чем-то вызывающем и вдруг даже разгорячились.
I had had scarcely any dinner that day, and had been spending the evening with an engineer, and two other friends had been there also. I sat silent — I fancy I bored them. They talked of something rousing and suddenly they got excited over it.
Но им было все равно, я это видел, и они горячились только так. Я им вдруг и высказал это: «Господа, ведь вам, говорю, все равно». Они не обиделись, а все надо мной засмеялись. Это оттого, что я сказал без всякого упрека, и просто потому, что мне было все равно. Они и увидели, что мне все равно, и им стало весело.
But they did not really care, I could see that, and only made a show of being excited. I suddenly said as much to them. "My friends," I said, "you really do not care one way or the other." They were not offended, but they laughed at me. That was because I spoke without any note of reproach, simply because it did not matter to me. They saw it did not, and it amused them.
Когда я на улице подумал про газ, то взглянул на небо. Небо было ужасно темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними бездонные черные пятна.
As I was thinking about the gas lamps in the street I looked up at the sky. The sky was horribly dark, but one could distinctly see tattered clouds, and between them fathomless black patches.
Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя.
Suddenly I noticed in one of these patches a star, and began watching it intently. That was because that star had given me an idea: I decided to kill myself that night.
У меня это было твердо положено еще два месяца назад, и как я ни беден, а купил прекрасный револьвер и в тот же день зарядил его. Но прошло уже два месяца, а он все лежал в ящике;
I had firmly determined to do so two months before, and poor as I was, I bought a splendid revolver that very day, and loaded it. But two months had passed and it was still lying in my drawer;
но мне было до того все равно, что захотелось наконец улучить минуту, когда будет не так все равно, для чего так — не знаю. И, таким образом, в эти два месяца я каждую ночь, возвращаясь домой, думал, что застрелюсь. Я все ждал минуты. И вот теперь эта звездочка дала мне мысль, и я положил, что это будет непременно уже в эту ночь. А почему звездочка дала мысль — не знаю.
I was so utterly indifferent that I wanted to seize a moment when I would not be so indifferent — why, I don't know. And so for two months every night that I came home I thought I would shoot myself. I kept waiting for the right moment. And so now this star gave me a thought. I made up my mind that it should certainly be that night. And why the star gave me the thought I don't know.
И вот, когда я смотрел на небо, меня вдруг схватила за локоть эта девочка. Улица уже была пуста, и никого почти не было. Вдали спал на дрожках извозчик.
And just as I was looking at the sky, this little girl took me by the elbow. The street was empty, and there was scarcely anyone to be seen. A cabman was sleeping in the distance in his cab.
Девочка была лет восьми, в платочке и в одном платьишке, вся мокрая, но я запомнил особенно ее мокрые разорванные башмаки и теперь помню. Они мне особенно мелькнули в глаза.
It was a child of eight with a kerchief on her head, wearing nothing but a wretched little dress all soaked with rain, but I noticed her wet broken shoes and I recall them now. They caught my eye particularly.
Она вдруг стала дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова, которые не могла хорошо выговорить, потому что вся дрожала мелкой дрожью в ознобе.
She suddenly pulled me by the elbow and called me. She was not weeping, but was spasmodically crying out some words which could not utter properly, because she was shivering and shuddering all over.
Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: «Мамочка! Мамочка!» Я обернул было к ней лицо, но не сказал ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у очень испуганных детей означает отчаяние.
She was in terror about something, and kept crying, "Mammy, mammy!" I turned facing her, I did not say a word and went on; but she ran, pulling at me, and there was that note in her voice which in frightened children means despair.
Я знаю этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме.
I know that sound. Though she did not articulate the words, I understood that her mother was dying, or that something of the sort was happening to them, and that she had run out to call someone, to find something to help her mother.
Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, все бежала сбоку и не покидала меня.
I did not go with her; on the contrary, I had an impulse to drive her away. I told her first to go to a policeman. But clasping her hands, she ran beside me sobbing and gasping, and would not leave me.
Вот тогда-то я топнул на нее и крикнул. Она прокричала лишь: «Барин, барин!..» но вдруг бросила меня и стремглав перебежала улицу: там показался тоже какой-то прохожий, и она, видно, бросилась от меня к нему.
Then I stamped my foot and shouted at her. She called out "Sir! sir! . . ." but suddenly abandoned me and rushed headlong across the road. Some other passerby appeared there, and she evidently flew from me to him.
Я поднялся в мой пятый этаж. Я живу от хозяев, и у нас номера. Комната у меня бедная и маленькая, а окно чердачное, полукруглое.
I mounted up to my fifth storey. I have a room in a flat where there are other lodgers. Mr room is small and poor, with a garret window in the shape of a semicircle.
У меня клеенчатый диван, стол, на котором книги, два стула и покойное кресло, старое-престарое, но зато вольтеровское. Я сел, зажег свечку и стал думать.
I have a sofa covered with American leather, a table with books on it, two chairs and a comfortable arm-chair, as old as old can be, but of the good old-fashioned shape. I sat down, lighted the candle, and began thinking.
Рядом, в другой комнате, за перегородкой, продолжался содом. Он шел у них еще с третьего дня. Там жил отставной капитан, а у него были гости человек шесть стрюцких, пили водку и играли в штос старыми картами.
In the room next to mine, through the partition wall, a perfect Bedlam was going on. It had been going on for the last three days. A retired captain lived there, and he had half a dozen visitors, gentlemen of doubtful reputation, drinking vodka and playing stoss with old cards.
В прошлую ночь была драка, и я знаю, что двое из них долго таскали друг друга за волосы. Хозяйка хотела жаловаться, но она боится капитана ужасно.
The night before there had been a fight, and I know that two of them had been for a long time engaged in dragging each other about by the hair. The landlady wanted to complain, but she was in abject terror of the captain.
Прочих жильцов у нас в номерах всего одна маленькая ростом и худенькая дама, из полковых, приезжая, с тремя маленькими и заболевшими уже у нас в номерах детьми.
There was only one other lodger in the flat, a thin little regimental lady, on a visit to Petersburg, with three little children who had been taken ill since they came into the lodgings.
И она и дети боятся капитана до обмороку и всю ночь трясутся и крестятся, а с самым маленьким ребенком был от страху какой-то припадок. Этот капитан, я наверно знаю, останавливает иной раз прохожих на Невском и просит на бедность.
Both she and her children were in mortal fear of the captain, and lay trembling and crossing themselves all night, and the youngest child had a sort of fit from fright. That captain, I know for a fact, sometimes stops people in the Nevsky Prospect and begs.
На службу его не принимают, но, странное дело (я ведь к тому и рассказываю это), капитан во весь месяц, с тех пор как живет у нас, не возбудил во мне никакой досады.
They won't take him into the service, but strange to say (that's why I am telling this), all this month that the captain has been here his behaviour has caused me no annoyance.
От знакомства я, конечно, уклонился с самого начала, да ему и самому скучно со мной стало с первого же разу, но сколько бы они ни кричали за своей перегородкой и сколько бы их там ни было, мне всегда все равно.
I have, of course, tried to avoid his acquaintance from the very beginning, and he, too, was bored with me from the first;
Я сижу всю ночь и, право, их не слышу, до того о них забываю. Я ведь каждую ночь не сплю до самого рассвета и вот уже этак год.
but I never care how much they shout the other side of the partition nor how many of them there are in there: I sit up all night and forget them so completely that I do not even hear them. I stay awake till daybreak, and have been going on like that for the last year.
Я просиживаю всю ночь у стола в креслах и ничего не делаю. Книги читаю я только днем. Сижу и даже не думаю, а так, какие-то мысли бродят, а я их пускаю на волю. Свечка сгорает в ночь вся.
I sit up all night in my arm-chair at the table, doing nothing. I only read by day. I sit — don't even think; ideas of a sort wander through my mind and I let them come and go as they will. A whole candle is burnt every night.
Я сел у стола тихо, вынул револьвер и положил перед собою. Когда я его положил, то, помню, спросил себя: «Так ли?», и совершенно утвердительно ответил себе: «Так». То есть застрелюсь. Я знал, что уж в эту ночь застрелюсь наверно, но сколько еще просижу до тех пор за столом, этого не знал. И уж конечно бы застрелился, если б не та девочка.
I sat down quietly at the table, took out the revolver and put it down before me. When I had put it down I asked myself, I remember, "Is that so?" and answered with complete conviction, "It is." That is, I shall shoot myself. I knew that I should shoot myself that night for certain, but how much longer I should go on sitting at the table I did not know. And no doubt I should have shot myself if it had not been for that little girl.
Видите ли: хоть мне и было все равно, но ведь боль-то я, например, чувствовал. Ударь меня кто, и я бы почувствовал боль. Так точно и в нравственном отношении: случись что-нибудь очень жалкое, то почувствовал бы жалость, так же как и тогда, когда мне было еще в жизни не все равно.
You see, though nothing mattered to me, I could feel pain, for instance. If anyone had stuck me it would have hurt me. It was the same morally: if anything very pathetic happened, I should have felt pity just as I used to do in old days when there were things in life that did matter to me.
Я и почувствовал жалость давеча: уж ребенку-то я бы непременно помог. Почему ж я не помог девочке? А из одной явившейся тогда идеи: когда она дергала и звала меня, то вдруг возник тогда передо мной вопрос, и я не мог разрешить его.
I had felt pity that evening. I should have certainly helped a child. Why, then, had I not helped the little girl? Because of an idea that occurred to me at the time: when she was calling and pulling at me, a question suddenly arose before me and I could not settle it.
Вопрос был праздный, но я рассердился. Рассердился вследствие того вывода, что если я уже решил, что в нынешнюю ночь с собой покончу, то, стало быть, мне все на свете должно было стать теперь, более чем когда-нибудь, все равно.
The question was an idle one, but I was vexed. I was vexed at the reflection that if I were going to make an end of myself that night, nothing in life ought to have mattered to me.
Отчего же я вдруг почувствовал, что мне не все равно и я жалею девочку? Я помню, что я ее очень пожалел; до какой-то даже странной боли и совсем даже невероятной в моем положении.
Why was it that all at once I did not feel a strange pang, quite incongruous in my position.
Право, я не умею лучше передать этого тогдашнего моего мимолетного ощущения, но ощущение продолжалось и дома, когда уже я засел за столом, и я очень был раздражен, как давно уже не был.
Really I do not know better how to convey my fleeting sensation at the moment, but the sensation persisted at home when I was sitting at the table, and I was very much irritated as I had not been for a long time past.
Рассуждение текло за рассуждением. Представлялось ясным, что если я человек, и еще не нуль, и пока не обратился в нуль, то живу, а следственно, могу страдать, сердиться и ощущать стыд за свои поступки" Пусть.
One reflection followed another. I saw clearly that so long as I was still a human being and not nothingness, I was alive and so could suffer, be angry and feel shame at my actions. So be it.
Но ведь если я убью себя, например, через два часа, то что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? Я обращаюсь в нуль, в нуль абсолютный.
But if I am going to kill myself, in two hours, say, what is the little girl to me and what have I to do with shame or with anything else in the world? I shall turn into nothing, absolutely nothing.
И неужели сознание о том, что я сейчас совершенно не буду существовать, а стало быть, и ничто не будет существовать, не могло иметь ни малейшего влияния ни на чувство жалости к девочке, ни на чувство стыда после сделанной подлости?
And can it really be true that the consciousness that I shall completely cease to exist immediately and so everything else will cease to exist, does not in the least affect my feeling of pity for the child nor the feeling of shame after a contemptible action?
Ведь я потому-то и затопал и закричал диким голосом на несчастного ребенка, что, «дескать, не только вот не чувствую жалости, но если и бесчеловечную подлость сделаю, то теперь могу, потому что через два часа все угаснет».
I stamped and shouted at the unhappy child as though to say — not only I feel no pity, but even if I behave inhumanly and contemptibly, I am free to, for in another two hours everything will be extinguished.
Верите ли, что потому закричал? Я теперь почти убежден в этом. Ясным представлялось, что жизнь и мир теперь как бы от меня зависят.
Do you believe that that was why I shouted that? I am almost convinced of it now. It seemed clear to me that life and the world somehow depended upon me now.
Можно сказать даже так, что мир теперь как бы для меня одного и сделан: застрелюсь я, и мира не будет, по крайней мере для меня.
I may almost say that the world now seemed created for me alone: if I shot myself the world would cease to be at least for me.
Не говоря уже о том, что, может быть, и действительно ни для кого ничего не будет после меня, и весь мир, только лишь угаснет мое сознание, угаснет тотчас как призрак, как принадлежность лишь одного моего сознания, и упразднится, ибо, может быть, весь этот мир и все эти люди я-то сам один и есть.
I say nothing of its being likely that nothing will exist for anyone when I am gone, and that as soon as my consciousness is extinguished the whole world will vanish too and become void like a phantom, as a mere appurtenance of my consciousness, for possibly all this world and all these people are only me myself.
Помню, что, сидя и рассуждая, я обертывал все эти новые вопросы, теснившиеся один за другим, совсем даже в другую сторону и выдумывал совсем уж новое.
I remember that as I sat and reflected, I turned all these new questions that swarmed one after another quite the other way, and thought of something quite new.
Например, мне вдруг представилось одно странное соображение, что если б я жил прежде на луне или на Марсе и сделал бы там какой-нибудь самый срамный и бесчестный поступок, какой только можно себе представить, и был там за него поруган и обесчещен так, как только можно ощутить и представить лишь разве иногда во сне, в кошмаре, и если б, очутившись потом на земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, и, кроме того, знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с земли на луну, было бы мне все равно или нет?
For instance, a strange reflection suddenly occurred to me, that if I had lived before on the moon or on Mars and there had committed the most disgraceful and dishonourable action and had there been put to such shame and ignominy as one can only conceive and realise in dreams, in nightmares, and if, finding myself afterwards on earth, I were able to retain the memory of what I had done on the other planet and at the same time knew that I should never, under any circumstances, return there, then looking from the earth to the moon — should I care or not?
Ощущал ли бы я за тот поступок стыд или нет? Вопросы были праздные и лишние, так как револьвер лежал уже передо мною, и я всем существом моим знал, что это будет наверно, но они горячили меня, и я бесился.
Should I feel shame for that action or not? These were idle and superfluous questions for the revolver was already lying before me, and I knew in every fibre of my being that it would happen for certain, but they excited me and I raged.
Я как бы уже не мог умереть теперь, чего-то не разрешив предварительно. Одним словом, эта девочка спасла меня, потому что я вопросами отдалил выстрел.
I could not die now without having first settled something. In short, the child had saved me, for I put off my pistol shot for the sake of these questions.
У капитана же между тем стало тоже все утихать: они кончили в карты, устраивались спать, а пока ворчали и лениво доругивались. Вот тут-то я вдруг и заснул, чего никогда со мной не случалось прежде, за столом в креслах. Я заснул совершенно мне неприметно.
Meanwhile the clamour had begun to subside in the captain's room: they had finished their game, were settling down to sleep, and meanwhile were grumbling and languidly winding up their quarrels. At that point, I suddenly fell asleep in my chair at the table — a thing which had never happened to me before. I dropped asleep quite unawares.
Сны, как известно, чрезвычайно странная вещь: одно представляется с ужасающею ясностью, с ювелирски-мелочною отделкой подробностей, а через другое перескакиваешь, как бы не замечая вовсе, например, через пространство и время.
Dreams, as we all know, are very queer things: some parts are presented with appalling vividness, with details worked up with the elaborate finish of jewellery, while others one gallops through, as it were, without noticing them at all, as, for instance, through space and time.
Сны, кажется, стремит не рассудок, а желание, не голова, а сердце, а между тем какие хитрейшие вещи проделывал иногда мой рассудок во сне! Между тем с ним происходят во сне вещи совсем непостижимые.
Dreams seem to be spurred on not by reason but by desire, not by the head but by the heart, and yet what complicated tricks my reason has played sometimes in dreams, what utterly incomprehensible things happen to it!
Мой брат, например, умер пять лет назад. Я иногда его вижу во сне: он принимает участие в моих делах, мы очень заинтересованы, а между тем я ведь вполне, во все продолжение сна, знаю и помню, что брат мой помер и схоронен.
Mr brother died five years ago, for instance. I sometimes dream of him; he takes part in my affairs, we are very much interested, and yet all through my dream I quite know and remember that my brother is dead and buried.
Как же я не дивлюсь тому, что он хоть и мертвый, а все-таки тут подле меня и со мной хлопочет? Почему разум мой совершенно допускает все это? Но довольно. Приступаю к сну моему.
How is it that I am not surprised that, though he is dead, he is here beside me and working with me? Why is it that my reason fully accepts it? But enough. I will begin about my dream.
Да, мне приснился тогда этот сон, мой сон третьего ноября! Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне Истину?
Yes, I dreamed a dream, my dream of the third of November. They tease me now, telling me it was only a dream. But does it matter whether it was a dream or reality, if the dream made known to me the truth?
Ведь если раз узнал истину и увидел ее, то ведь знаешь, что она истина и другой нет и не может быть, спите вы или живете. Ну и пусть сон, и пусть, но эту жизнь, которую вы так превозносите, я хотел погасить самоубийством, а сон мой, сон мой, о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную жизнь! Слушайте.
If once one has recognized the truth and seen it, you know that it is the truth and that there is no other and there cannot be, whether you are asleep or awake. Let it be a dream, so be it, but that real life of which you make so much I had meant to extinguish by suicide, and my dream, my dream — oh, it revealed to me a different life, renewed, grand and full of power! Listen.
Я сказал, что заснул незаметно и даже как бы продолжая рассуждать о тех же материях. Вдруг приснилось мне, что я беру револьвер и, сидя, наставляю его прямо в сердце в сердце, а не в голову;
I have mentioned that I dropped asleep unawares and even seemed to be still reflecting on the same subjects. I suddenly dreamt that I picked up the revolver and aimed it straight at my heart — my heart, and not my head;
я же положил прежде непременно застрелиться в голову и именно в правый висок. Наставив в грудь, я подождал секунду или две, и свечка моя, стол и стена передо мною вдруг задвигались и заколыхались. Я поскорее выстрелил.
and I had determined beforehand to fire at my head, at my right temple. After aiming at my chest I waited a second or two, and suddenly my candle, my table, and the wall in front of me began moving and heaving. I made haste to pull the trigger.
Во сне вы падаете иногда с высоты, или режут вас, или бьют, но вы никогда не чувствуете боли, кроме разве если сами как-нибудь действительно ушибетесь в кровати, тут вы почувствуете боль и всегда почти от боли проснетесь.
In dreams you sometimes fall from a height, or are stabbed, or beaten, but you never feel pain unless, perhaps, you really bruise yourself against the bedstead, then you feel pain and almost always wake up from it.
Так и во сне моем: боли я не почувствовал, но мне представилось, что с выстрелом моим все во мне сотряслось и все вдруг потухло, и стало кругом меня ужасно черно.
It was the same in my dream. I did not feel any pain, but it seemed as though with my shot everything within me was shaken and everything was suddenly dimmed, and it grew horribly black around me.
Я как будто ослеп и онемел, и вот я лежу на чем-то твердом, протянутый, навзничь, ничего не вижу и не могу сделать ни малейшего движения.
I seemed to be blinded, and it benumbed, and I was lying on something hard, stretched on my back; I saw nothing, and could not make the slightest movement.
Кругом ходят и кричат, басит капитан, визжит хозяйка, и вдруг опять перерыв, и вот уже меня несут в закрытом гробе.
People were walking and shouting around me, the captain bawled, the landlady shrieked — and suddenly another break and I was being carried in a closed coffin.
И я чувствую, как колыхается гроб, и рассуждаю об этом, и вдруг меня в первый раз поражает идея, что ведь я умер, совсем умер, знаю это и не сомневаюсь, не вижу и не движусь, а между тем чувствую и рассуждаю. Но я скоро мирюсь с этим и, по обыкновению, как во сне, принимаю действительность без спору.
And I felt how the coffin was shaking and reflected upon it, and for the first time the idea struck me that I was dead, utterly dead, I knew it and had no doubt of it, I could neither see nor move and yet I was feeling and reflecting. But I was soon reconciled to the position, and as one usually does in a dream, accepted the facts without disputing them.
И вот меня зарывают в землю. Все уходят, я один, совершенно один. Я не движусь. Всегда, когда я прежде наяву представлял себе, как меня похоронят в могиле, то собственно с могилой соединял лишь одно ощущение сырости и холода. Так и теперь я почувствовал, что мне очень холодно, особенно концам пальцев на ногах, но больше ничего не почувствовал.
And now I was buried in the earth. They all went away, I was left alone, utterly alone. I did not move. Whenever before I had imagined being buried the one sensation I associated with the grave was that of damp and cold. So now I felt that I was very cold, especially the tips of my toes, but I felt nothing else.
Я лежал и, странно, ничего не ждал, без спору принимая, что мертвому ждать нечего. Но было сыро. Не знаю, сколько прошло времени, час или несколько дней, или много дней.
I lay still, strange to say I expected nothing, accepting without dispute that a dead man had nothing to expect. But it was damp. I don't know how long a time passed — whether an hour or several days, or many days.
Но вот вдруг на левый закрытый глаз мой упала просочившаяся через крышу гроба капля воды, за ней через минуту другая, затем через минуту третья, и так далее, и так далее, все через минуту.
But all at once a drop of water fell on my closed left eye, making its way through the coffin lid; it was followed a minute later by a second, then a minute later by a third — and so on, regularly every minute.
Глубокое негодование загорелось вдруг в сердце моем, и вдруг я почувствовал в нем физическую боль: «Это рана моя, подумал я, это выстрел, там пуля…» А капля все капала, каждую минуту и прямо на закрытый мой глаз. И я вдруг воззвал, не голосом, ибо был недвижим, но всем существом моим к властителю всего того, что совершалось со мною:
There was a sudden glow of profound indignation in my heart, and I suddenly felt in it a pang of physical pain. "That's my wound," I thought; "that's the bullet . . ." And drop after drop every minute kept falling on my closed eyelid. And all at once, not with my voice, but with my entire being, I called upon the power that was responsible for all that was happening to me:
Кто бы ты ни был, но если ты есть и если существует что-нибудь разумнее того, что теперь совершается, то дозволь ему быть и здесь. Если же ты мстишь мне за неразумное самоубийство мое — безобразием и нелепостью дальнейшего бытия, то знай, что никогда и никакому мучению, какое бы ни постигло меня, не сравниться с тем презрением, которое я буду молча ощущать, хотя бы в продолжение миллионов лет мученичества!..
"Whoever you may be, if you exist, and if anything more rational that what is happening here is possible, suffer it to be here now. But if you are revenging yourself upon me for my senseless suicide by the hideousness and absurdity of this subsequent existence, then let me tell you that no torture could ever equal the contempt which I shall go on dumbly feeling, though my martyrdom may last a million years!"
Я воззвал и смолк. Целую почти минуту продолжалось глубокое молчание, и даже еще одна капля упала, но я знал, я беспредельно и нерушимо знал и верил, что непременно сейчас все изменится.
I made this appeal and held my peace. There was a full minute of unbroken silence and again another drop fell, but I knew with infinite unshakable certainty that everything would change immediately.
И вот вдруг разверзлась могила моя. То есть я не знаю, была ли она раскрыта и раскопана, но я был взят каким-то темным и неизвестным мне существом, и мы очутились в пространстве.
And behold my grave suddenly was rent asunder, that is, I don't know whether it was opened or dug up, but I was caught up by some dark and unknown being and we found ourselves in space. I suddenly regained my sight.
Я вдруг прозрел: была глубокая ночь, и никогда, никогда еще не было такой темноты! Мы неслись в пространстве уже далеко от земли. Я не спрашивал того, который нес меня, ни о чем, я ждал и был горд.
It was the dead of night, and never, never had there been such darkness. We were flying through space far away from the earth. I did not question the being who was taking me; I was proud and waited.
Я уверял себя, что не боюсь, и замирал от восхищения при мысли, что не боюсь. Я не помню, сколько времени мы неслись, и не могу представить: совершалось все так, как всегда во сне, когда перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка и останавливаешься лишь на точках, о которых грезит сердце.
I assured myself that I was not afraid, and was thrilled with ecstasy at the thought that I was not afraid. I do not know how long we were flying, I cannot imagine;
Я помню, что вдруг увидал в темноте одну звездочку. «Это Сириус?» спросил я, вдруг не удержавшись, ибо я не хотел ни о чем спрашивать.
it happened as it always does in dreams when you skip over space and time, and the laws of thought and existence, and only pause upon the points for which the heart yearns. I remember that I suddenly saw in the darkness a star. "Is that Sirius?" I asked impulsively, though I had not meant to ask questions.
«Нет, это та самая звезда, которую ты видел между облаками, возвращаясь домой», — отвечало мне существо, уносившее меня.
"No, that is the star you saw between the clouds when you were coming home," the being who was carrying me replied.
Я знал, что оно имело как бы лик человеческий. Странное дело, я не любил это существо, даже чувствовал глубокое отвращение. Я ждал совершенного небытия и с тем выстрелил себе в сердце.
I knew that it had something like a human face. Strange to say, I did not like that being, in fact I felt an intense aversion for it. I had expected complete non-existence, and that was why I had put a bullet through my heart.
И вот я в руках существа, конечно, не человеческого, но которое есть, существует: «А, стало быть, есть и за гробом жизнь!» подумал я с странным легкомыслием сна, но сущность сердца моего оставалась со мною во всей глубине: «И если надо быть снова, подумал я, и жить опять по чьей-то неустранимой воле, то не хочу, чтоб меня победили и унизили!» «Ты знаешь, что я боюсь тебя, и за то презираешь меня», сказал я вдруг моему спутнику, не удержавшись от унизительного вопроса, в котором заключалось признание, и ощутив, как укол булавки, в сердце моем унижение мое.
And here I was in the hands of a creature not human, of course, but yet living, existing. "And so there is life beyond the grave," I thought with the strange frivolity one has in dreams. But in its inmost depth my heart remained unchanged. "And if I have got to exist again," I thought, "and live once more under the control of some irresistible power, I won't be vanquished and humiliated."
Он не ответил на вопрос мой, но я вдруг почувствовал, что меня, не презирают, и надо мной не смеются, и даже не сожалеют меня, и что путь наш имеет цель, неизвестную и таинственную и касающуюся одного меня.
"You know that I am afraid of you and despise me for that," I said suddenly to my companion, unable to refrain from the humiliating question which implied a confession, and feeling my humiliation stab my heart as with a pin. He did not answer my question, but all at once I felt that he was not even despising me, but was laughing at me and had no compassion for me, and that our journey had an unknown and mysterious object that concerned me only.
Страх нарастал в моем сердце. Что-то немо, но с мучением сообщалось мне от моего молчащего спутника и как бы проницало меня. Мы неслись в темных и неведомых пространствах.
Fear was growing in my heart. Something was mutely and painfully communicated to me from my silent companion, and permeated my whole being. We were flying through dark, unknown space.
Я давно уже перестал видеть знакомые глазу созвездия. Я знал, что есть такие звезды в небесных пространствах, от которых лучи доходят на землю лишь в тысячи и миллионы лет.
I had for some time lost sight of the constellations familiar to my eyes. I knew that there were stars in the heavenly spaces the light of which took thousands or millions of years to reach the earth.
Может быть, мы уже пролетали эти пространства. Я ждал чего-то в страшной, измучившей мое сердце тоске. И вдруг какое-то знакомое и в высшей степени зовущее чувство сотрясло меня: я увидел вдруг наше солнце!
Perhaps we were already flying through those spaces. I expected something with a terrible anguish that tortured my heart. And suddenly I was thrilled by a familiar feeling that stirred me to the depths: I suddenly caught sight of our sun!
Я знал, что это не могло быть наше солнце, породившее нашу землю, и что мы от нашего солнца на бесконечном расстоянии, но я узнал почему-то, всем существом моим, что это совершенно такое же солнце, как и наше, повторение его и двойник его.
I knew that it could not be our sun, that gave life to our earth, and that we were an infinite distance from our sun, but for some reason I knew in my whole being that it was a sun exactly like ours, a duplicate of it.
Сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей: родная сила света, того же, который родил меня, отозвалась в моем сердце и воскресила его, и я ощутил жизнь, прежнюю жизнь, в первый раз после моей могилы.
A sweet, thrilling feeling resounded with ecstasy in my heart: the kindred power of the same light which had given me light stirred an echo in my heart and awakened it, and I had a sensation of life, the old life of the past for the first time since I had been in the grave.
Но если это солнце, если это совершенно такое же солнце, как наше, вскричал я, то где же земля? И мой спутник указал мне на звездочку, сверкавшую в темноте изумрудным блеском. Мы неслись прямо к ней.
"But if that is the sun, if that is exactly the same as our sun," I cried, "where is the earth?" And my companion pointed to a star twinkling in the distance with an emerald light. We were flying straight towards it.
И неужели возможны такие повторения во вселенной, неужели таков природный закон?.. И если это там земля, то неужели она такая же земля, как и наша…
"And are such repetitions possible in the universe? Can that be the law of Nature? . . . And if that is an earth there, can it be just the same earth as ours . . .
совершенно такая же, несчастная, бедная, но дорогая и вечно любимая и такую же мучительную любовь рождающая к себе в самых неблагодарных даже детях своих, как и наша?.. вскрикивал я, сотрясаясь от неудержимой, восторженной любви к той родной прежней земле, которую я покинул. Образ бедной девочки, которую я обидел, промелькнул передо мною.
just the same, as poor, as unhappy, but precious and beloved for ever, arousing in the most ungrateful of her children the same poignant love for her that we feel for our earth?" I cried out, shaken by irresistible, ecstatic love for the old familiar earth which I had left. The image of the poor child whom I had repulsed flashed through my mind.
Увидишь все, ответил мой спутник, и какая-то печаль послышалась в его слове.
"You shall see it all," answered my companion, and there was a note of sorrow in his voice.
Но мы быстро приближались к планете. Она росла в глазах моих, я уже различал океан, очертания Европы, и вдруг странное чувство какой-то великой, святой ревности возгорелось в сердце моем: «Как может быть подобное повторение и для чего?
But we were rapidly approaching the planet. It was growing before my eyes; I could already distinguish the ocean, the outline of Europe; and suddenly a feeling of a great and holy jealousy glowed in my heart.
Я люблю, я могу любить лишь ту землю, которую я оставил, на которой остались брызги крови моей, когда я, неблагодарный, выстрелом в сердце мое погасил мою жизнь.
"How can it be repeated and what for? I love and can love only that earth which I have left, stained with my blood, when, in my ingratitude, I quenched my life with a bullet in my heart.
Но никогда, никогда не переставал я любить ту землю, и даже в ту ночь, расставаясь с ней, я, может быть, любил ее мучительнее, чем когда-либо. Есть ли мучение на этой новой земле?
But I have never, never ceased to love that earth, and perhaps on the very night I parted from it I loved it more than ever. Is there suffering upon this new earth?
На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви. Я хочу мучения, чтоб любить. Я хочу, я жажду в сию минуту целовать, обливаясь слезами, лишь одну ту землю, которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни на какой иной!..»
On our earth we can only love with suffering and through suffering. We cannot love otherwise, and we know of no other sort of love. I want suffering in order to love. I long, I thirst, this very instant, to kiss with tears the earth that I have left, and I don't want, I won't accept life on any other!"
Но спутник мой уже оставил меня. Я вдруг, совсем как бы для меня незаметно, стал на этой другой земле в ярком свете солнечного, прелестного как рай дня.
But my companion had already left me. I suddenly, quite without noticing how, found myself on this other earth, in the bright light of a sunny day, fair as paradise.
Я стоял, кажется, на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг, или где-нибудь на прибрежье материка, прилегающего к этому архипелагу.
I believe I was standing on one of the islands that make up on our globe the Greek archipelago, or on the coast of the mainland facing that archipelago.
О, все было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством.
Oh, everything was exactly as it is with us, only everything seemed to have a festive radiance, the splendour of some great, holy triumph attained at last.
Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной.
The caressing sea, green as emerald, splashed softly upon the shore and kissed it with manifest, almost conscious love.
Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви.
The tall, lovely trees stood in all the glory of their blossom, and their innumerable leaves greeted me, I am certain, with their soft, caressing rustle and seemed to articulate words of love.
Мурава горела яркими ароматными цветами. Птички стадами перелетали в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками.
The grass glowed with bright and fragrant flowers. Birds were flying in flocks in the air, and perched fearlessly on my shoulders and arms and joyfully struck me with their darling, fluttering wings.
И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, о, как они были прекрасны!
And at last I saw and knew the people of this happy land. That came to me of themselves, they surrounded me, kissed me. The children of the sun, the children of their sun — oh, how beautiful they were!
Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке. Разве лишь в детях наших, в самые первые годы их возраста, можно бы было найти отдаленный, хотя и слабый отблеск красоты этой.
Never had I seen on our own earth such beauty in mankind. Only perhaps in our children, in their earliest years, one might find, some remote faint reflection of this beauty.
Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы;
The eyes of these happy people shone with a clear brightness. Their faces were radiant with the light of reason and fullness of a serenity that comes of perfect understanding, but those faces were gay;
в словах и голосах этих людей звучала детская радость. О, я тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял все, все!
in their words and voices there was a note of childlike joy. Oh, from the first moment, from the first glance at them, I understood it all!
Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем.
It was the earth untarnished by the Fall; on it lived people who had not sinned. They lived just in such a paradise as that in which, according to all the legends of mankind, our first parents lived before they sinned;
Эти люди, радостно смеясь, теснились ко мне и ласкали меня; они увели меня к себе, и всякому из них хотелось успокоить меня. О, они не расспрашивали меня ни о чем, но как бы все уже знали, так мне казалось, и им хотелось согнать поскорее страдание с лица моего.
the only difference was that all this earth was the same paradise. These people, laughing joyfully, thronged round me and caressed me; they took me home with them, and each of them tried to reassure me. Oh, they asked me no questions, but they seemed, I fancied, to know everything without asking, and they wanted to make haste to smoothe away the signs of suffering from my face.
Видите ли что, опять-таки: ну, пусть это был только сон! Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда.
And do you know what? Well, granted that it was only a dream, yet the sensation of the love of those innocent and beautiful people has remained with me for ever, and I feel as though their love is still flowing out to me from over there.
Я видел их сам, их: познал и убедился, я любил их, я страдал за них потом. О, я тотчас же понял, даже тогда, что во многом не пойму их вовсе;
I have seen them myself, have known them and been convinced; I loved them, I suffered for them afterwards. Oh, I understood at once even at the time that in many things I could not understand them at all;
мне, как современному русскому прогрессисту и гнусному петербуржцу, казалось неразрешимым то, например, что они, зная столь много, не имеют нашей науки.
as an up-to-date Russian progressive and contemptible Petersburger, it struck me as inexplicable that, knowing so much, they had, for instance, no science like our.
Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные.
But I soon realised that their knowledge was gained and fostered by intuitions different from those of us on earth, and that their aspirations, too, were quite different.
Они не желали ничего и были спокойны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки;
They desired nothing and were at peace; they did not aspire to knowledge of life as we aspire to understand it, because their lives were full. But their knowledge was higher and deeper than ours;
ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания.
for our science seeks to explain what life is, aspires to understand it in order to teach others how to love, while they without science knew how to live; and that I understood, but I could not understand their knowledge.
Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними!
They showed me their trees, and I could not understand the intense love with which they looked at them; it was as though they were talking with creatures like themselves. And perhaps I shall not be mistaken if I say that they conversed with them.
Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на всю природу — на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любовью.
Yes, they had found their language, and I am convinced that the trees understood them. They looked at all Nature like that — at the animals who lived in peace with them and did not attack them, but loved them, conquered by their love.
Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем.
They pointed to the stars and told me something about them which I could not understand, but I am convinced that they were somehow in touch with the stars, not only in thought, but by some living channel.
О, эти люди и не добивались, чтоб я понимал их, они любили меня и без того, но зато я знал, что и они никогда не поймут меня, а потому почти и не говорил им о нашей земле.
Oh, these people did not persist in trying to make me understand them, they loved me without that, but I knew that they would never understand me, and so I hardly spoke to them about our earth.
Я лишь целовал при них ту землю, на которой они жили, и без слов обожал их самих, и они видели это и давали себя обожать, но стыдясь, что я их обожаю, потому что много любили сами.
I only kissed in their presence the earth on which they lived and mutely worshipped them themselves. And they saw that and let me worship them without being abashed at my adoration, for they themselves loved much.
Они не страдали за меня, когда я, в слезах, порою целовал их ноги, радостно зная в сердце своем, какою силой любви они мне ответят.
They were not unhappy on my account when at times I kissed their feet with tears, joyfully conscious of the love with which they would respond to mine.
Порою я спрашивал себя в удивлении: как могли они, все время, не оскорбить такого как я и ни разу не возбудить в таком как я чувство ревности и зависти?
At times I asked myself with wonder how it was they were able never to offend a creature like me, and never once to arouse a feeling of jealousy or envy in me?
Много раз я спрашивал себя, как мог я, хвастун и лжец, не говорить им о моих познаниях, о которых, конечно, они не имели понятия, не желать удивить их ими, или хотя бы только из любви к ним?
Often I wondered how it could be that, boastful and untruthful as I was, I never talked to them of what I knew — of which, of course, they had no notion — that I was never tempted to do so by a desire to astonish or even to benefit them.
Они были резвы и веселы как дети. Они блуждали по своим прекрасным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, они питались легкою пищею, плодами своих деревьев, медом лесов своих и молоком их любивших животных.
They were as gay and sportive as children. They wandered about their lovely woods and copses, they sang their lovely songs; their fare was light — the fruits of their trees, the honey from their woods, and the milk of the animals who loved them.
Для пищи и для одежды своей они трудились лишь немного и слегка. У них была любовь и рождались дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия, которое постигает почти всех на нашей земле, всех и всякого, и служит единственным источником почти всех грехов нашего человечества.
The work they did for food and raiment was brief and not labourious. They loved and begot children, but I never noticed in them the impulse of that cruel sensuality which overcomes almost every man on this earth, all and each, and is the source of almost every sin of mankind on earth.
Они радовались являвшимся у них детям как новым участникам в их блаженстве. Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит.
They rejoiced at the arrival of children as new beings to share their happiness. There was no quarrelling, no jealousy among them, and they did not even know what the words meant.
Их дети были детьми всех, потому что все составляли одну семью. У них почти совсем не было болезней, хоть и была смерть;
Their children were the children of all, for they all made up one family. There was scarcely any illness among them, though there was death;
но старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми улыбками.
but their old people died peacefully, as though falling asleep, giving blessings and smiles to those who surrounded them to take their last farewell with bright and lovely smiles.
Скорби, слез при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как бы до восторга любовь, но до восторга спокойного, восполнившегося, созерцательного.
I never saw grief or tears on those occasions, but only love, which reached the point of ecstasy, but a calm ecstasy, made perfect and contemplative.
Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию.
One might think that they were still in contact with the departed after death, and that their earthly union was not cut short by death.
Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса.
They scarcely understood me when I questioned them about immortality, but evidently they were so convinced of it without reasoning that it was not for them a question at all.
У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной;
They had no temples, but they had a real living and uninterrupted sense of oneness with the whole of the universe;
у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной.
they had no creed, but they had a certain knowledge that when their earthly joy had reached the limits of earthly nature, then there would come for them, for the living and for the dead, a still greater fullness of contact with the whole of the universe.
Они ждали этого мгновения с радостию, но не торопясь, не страдая по нем, а как бы уже имея его в предчувствиях сердца своего, о которых они сообщали друг другу.
They looked forward to that moment with joy, but without haste, not pining for it, but seeming to have a foretaste of it in their hearts, of which they talked to one another.
По вечерам, отходя ко сну, они любили составлять согласные и стройные хоры. В этих песнях они передавали все ощущения, которые доставил им отходящий день, славили его и прощались с ним.
In the evening before going to sleep they liked singing in musical and harmonious chorus. In those songs they expressed all the sensations that the parting day had given them, sang its glories and took leave of it.
Они славили природу, землю, море, леса. Они любили слагать песни друг о друге и хвалили друг друга как дети, это были самые простые песни, но они выливались из сердца и проницали сердца.
They sang the praises of nature, of the sea, of the woods. They liked making songs about one another, and praised each other like children; they were the simplest songs, but they sprang from their hearts and went to one's heart.
Да и не в песнях одних, а, казалось, и всю жизнь свою они проводили лишь в том, что любовались друг другом. Это была какая-то влюбленность друг в друга, всецелая, всеобщая.
And not only in their songs but in all their lives they seemed to do nothing but admire one another. It was like being in love with each other, but an all-embracing, universal feeling.
Иных же их песен, торжественных и восторженных, я почти не понимал вовсе. Понимая слова, я никогда не мог проникнуть во все их значение. Оно оставалось как бы недоступно моему уму, зато сердце мое как бы проникалось им безотчетно и все более и более.
Some of their songs, solemn and rapturous, I scarcely understood at all. Though I understood the words I could never fathom their full significance. It remained, as it were, beyond the grasp of my mind, yet my heart unconsciously absorbed it more and more.
Я часто говорил им, что я все это давно уже прежде предчувствовал, что вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби;
I often told them that I had had a presentiment of it long before, that this joy and glory had come to me on our earth in the form of a yearning melancholy that at times approached insufferable sorrow;
что, я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего, что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез…
that I had had a foreknowledge of them all and of their glory in the dreams of my heart and the visions of my mind; that often on our earth I could not look at the setting sun without tears. . .
Что в ненависти моей к людям нашей земли заключалась всегда тоска: зачем я не могу ненавидеть их, не любя их, зачем не могу не прощать их, а в любви моей к ним тоска: зачем не могу любить их, не ненавидя их?
that in my hatred for the men of our earth there was always a yearning anguish: why could I not hate them without loving them? why could I not help forgiving them?
Они слушали меня, и я видел, что они не могли представить себе то, что я говорю, но я не жалел, что им говорил о том: я знал, что они понимают всю силу тоски моей о тех, кого я покинул.
and in my love for them there was a yearning grief: why could I not love them without hating them? They listened to me, and I saw they could not conceive what I was saying, but I did not regret that I had spoken to them of it: I knew that they understood the intensity of my yearning anguish over those whom I had left.
Да, когда они глядели на меня своим милым проникнутым любовью взглядом, когда, я чувствовал, что при них и мое сердце становилось столь же невинным и правдивым, как и их сердца, то и я не жалел, что не понимаю их. От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них.
But when they looked at me with their sweet eyes full of love, when I felt that in their presence my heart, too, became as innocent and just as theirs, the feeling of the fullness of life took my breath away, and I worshipped them in silence.
О, все теперь смеются мне в глаза и уверяют меня, что и во сне нельзя видеть такие подробности, какие я передаю теперь, что во сне моем я видел или прочувствовал лишь одно ощущение, порожденное моим же сердцем в бреду, а подробности уже сам сочинил проснувшись.
Oh, everyone laughs in my face now, and assures me that one cannot dream of such details as I am telling now, that I only dreamed or felt one sensation that arose in my heart in delirium and made up the details myself when I woke up.
И когда я открыл им, что, может быть, в самом деле так было, боже, какой смех они подняли мне в глаза и какое я им доставил веселье!
And when I told them that perhaps it really was so, my God, how they shouted with laughter in my face, and what mirth I caused!
О да, конечно, я был побежден лишь одним ощущением того сна, и оно только одно уцелело в до крови раненном сердце моем: но зато действительные образы и формы сна моего, то есть те, которые я в самом деле видел в самый час моего сновидения, были восполнены до такой гармонии, были до того обаятельны и прекрасны, и до того были истинны, что, проснувшись, я, конечно, не в силах был воплотить их в слабые слова наши, так что они должны были как бы стушеваться в уме моем, а стало быть, и действительно, может быть, я сам, бессознательно, принужден был сочинить потом подробности и, уж конечно, исказив их, особенно при таком страстном желании моем поскорее и хоть сколько-нибудь их передать.
Oh, yes, of course I was overcome by the mere sensation of my dream, and that was all that was preserved in my cruelly wounded heart;
Но зато как же мне не верить, что все это было?
but the actual forms and images of my dream, that is, the very ones I really saw at the very time of my dream, were filled with such harmony, were so lovely and enchanting and were so actual, that on awakening I was, of course, incapable of clothing them in our poor language, so that they were bound to become blurred in my mind; and so perhaps I really was forced afterwards to make up the details, and so of course to distort them in my passionate desire to convey some at least of them as quickly as I could. But on the other hand, how can I help believing that it was all true?
Было, может быть, в тысячу раз лучше, светлее и радостнее, чем я рассказываю? Пусть это сон, но все это не могло не быть. Знаете ли, я скажу вам секрет: все это, быть может, было вовсе не сон!
It was perhaps a thousand times brighter, happier and more joyful than I describe it. Granted that I dreamed it, yet it must have been real. You know, I will tell you a secret: perhaps it was not a dream at all!
Ибо тут случилось нечто такое, нечто до такого ужаса истинное, что это не могло бы пригрезиться во сне. Пусть сон мой породило сердце мое, но разве одно сердце мое в силах было породить ту ужасную правду, которая потом случилась со мной?
For then something happened so awful, something so horribly true, that it could not have been imagined in a dream. My heart may have originated the dream, but would my heart alone have been capable of originating the awful event which happened to me afterwards?
Как бы мог я ее один выдумать или пригрозить сердцем? Неужели же мелкое сердце мое и капризный, ничтожный ум мой могли возвыситься до такого откровения правды! О, судите сами: я до сих пор скрывал, но теперь доскажу и эту правду. Дело в том, что я… развратил их всех!
How could I alone have invented it or imagined it in my dream? Could my petty heart and fickle, trivial mind have risen to such a revelation of truth? Oh, judge for yourselves: hitherto I have concealed it, but now I will tell the truth. The fact is that I . . . corrupted them all!
Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как это могло совершиться не знаю, не помню ясно. Сон пролетел через тысячелетия и оставил во мне лишь ощущение целого.
Yes, yes, it ended in my corrupting them all! How it could come to pass I do not know, but I remember it clearly. The dream embraced thousands of years and left in me only a sense of the whole.
Знаю только, что причиною грехопадения был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю.
I only know that I was the cause of their sin and downfall. Like a vile trichina, like a germ of the plague infecting whole kingdoms, so I contaminated all this earth, so happy and sinless before my coming.
Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи. О, это, может быть, началось невинно, с шутки, с кокетства, с любовной игры, в самом деле, может быть, с атома, но этот атом лжи проник в их сердца и понравился им Затем быстро родилось сладострастие, сладострастие породило ревность, ревность жестокость…
They learnt to lie, grew fond of lying, and discovered the charm of falsehood. Oh, at first perhaps it began innocently, with a jest, coquetry, with amorous play, perhaps indeed with a germ, but that germ of falsity made its way into their hearts and pleased them.
О, не знаю, не помню, но скоро, очень скоро брызнула первая кровь: они удивились и ужаснулись, и стали расходиться, разъединяться.
Then sensuality was soon begotten, sensuality begot jealousy, jealousy — cruelty . . . Oh, I don't know, I don't remember; but soon, very soon the first blood was shed. They marvelled and were horrified, and began to be split up and divided.
Явились союзы, но уже друг против друга. Начались укоры, упреки. Они узнали стыд и стыд возвели в добродетель. Родилось понятие о чести, и в каждом союзе поднялось свое знамя.
They formed into unions, but it was against one another. Reproaches, upbraidings followed. They came to know shame, and shame brought them to virtue. The conception of honour sprang up, and every union began waving its flags.
Они стали мучить животных, и животные удалились от них в леса и стали им врагами. Началась борьба за разъединение, за обособление, за личность, за мое и твое. Они стали говорить на разных языках.
They began torturing animals, and the animals withdrew from them into the forests and became hostile to them. They began to struggle for separation, for isolation, for individuality, for mine and thine. They began to talk in different languages.
Они познали скорбь и полюбили скорбь, они жаждали мучения и говорили, что Истина достигается лишь мучением. Тогда у них явилась наука. Когда они стали злы, то начали говорить о братстве и гуманности и поняли эти идеи.
They became acquainted with sorrow and loved sorrow; they thirsted for suffering, and said that truth could only be attained through suffering. Then science appeared. As they became wicked they began talking of brotherhood and humanitarianism, and understood those ideas.
Когда они стали преступны, то изобрели справедливость и предписали себе целые кодексы, чтоб сохранить ее, а для обеспечения кодексов поставили гильотину.
As they became criminal, they invented justice and drew up whole legal codes in order to observe it, and to ensure their being kept, set up a guillotine.
Они чуть-чуть лишь помнили о том, что потеряли, даже не хотели верить тому, что были когда-то невинны и счастливы. Они смеялись даже над возможностью этого прежнего их счастья и называли его мечтой.
They hardly remembered what they had lost, in fact refused to believe that they had ever been happy and innocent. They even laughed at the possibility o this happiness in the past, and called it a dream.
Они не могли даже представить его себе в формах и образах, но, странное и чудесное дело: утратив всякую веру в бывшее счастье, назвав его сказкой, они до того захотели быть невинными и счастливыми вновь, опять, что пали перед желанием сердца своего, как дети, обоготворили это желание, настроили храмов и стали молиться своей же идее, своему же «желанию», в то же время вполне веруя в неисполнимость и неосуществимость его, но со слезами обожая его и поклоняясь ему.
They could not even imagine it in definite form and shape, but, strange and wonderful to relate, though they lost all faith in their past happiness and called it a legend, they so longed to be happy and innocent once more that they succumbed to this desire like children, made an idol of it, set up temples and worshipped their own idea, their own desire;
И однако, если б только могло так случиться, чтоб они возвратились в то невинное и счастливое состояние, которое они утратили, и если б кто вдруг им показал его вновь и спросил их хотят ли они возвратиться к нему? то они наверно бы отказались.
though at the same time they fully believed that it was unattainable and could not be realised, yet they bowed down to it and adored it with tears! Nevertheless, if it could have happened that they had returned to the innocent and happy condition which they had lost, and if someone had shown it to them again and had asked them whether they wanted to go back to it, they would certainly have refused. They answered me:
Они отвечали мне: «Пусть мы лживы, злы и несправедливы, мы знаем это и плачем об этом, и мучим себя за это сами, и истязаем себя и наказываем больше, чем даже, может быть, тот милосердый Судья, который будет судить нас и имени которого мы не знаем.
"We may be deceitful, wicked and unjust, we know it and weep over it, we grieve over it; we torment and punish ourselves more perhaps than that merciful Judge Who will judge us and whose Name we know not.
Но у нас есть наука, и через нее мы отыщем вновь истину, но примем ее уже сознательно. Знание выше чувства, сознание жизни выше жизни. Наука даст нам премудрость, премудрость откроет законы, а знание законов счастья выше счастья».
But we have science, and by the means of it we shall find the truth and we shall arrive at it consciously. Knowledge is higher than feeling, the consciousness of life is higher than life. Science will give us wisdom, wisdom will reveal the laws, and the knowledge of the laws of happiness is higher than happiness."
Вот что говорили они, и после слов таких каждый возлюбил себя больше всех, да и не могли они иначе сделать.
That is what they said, and after saying such things everyone began to love himself better than anyone else, and indeed they could not do otherwise.
Каждый стал столь ревнив к своей личности, что изо всех сил старался лишь унизить и умалить ее в других, и в том жизнь свою полагал.
All became so jealous of the rights of their own personality that they did their very utmost to curtail and destroy them in others, and made that the chief thing in their lives.
Явилось рабство, явилось даже добровольное рабство: слабые подчинялись охотно сильнейшим, с тем только, чтобы те помогали им давить еще слабейших, чем они сами.
Slavery followed, even voluntary slavery; the weak eagerly submitted to the strong, on condition that the latter aided them to subdue the still weaker.
Явились праведники, которые приходили к этим людям со слезами и говорили им об их гордости, о потере меры и гармонии, об утрате ими стыда. Над ними смеялись или побивали их каменьями.
Then there were saints who came to these people, weeping, and talked to them of their pride, of their loss of harmony and due proportion, of their loss of shame. They were laughed at or pelted with stones.
Святая кровь лилась на порогах храмов. Зато стали появляться люди, которые начали придумывать: как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы и в согласном обществе.
Holy blood was shed on the threshold of the temples. Then there arose men who began to think how to bring all people together again, so that everybody, while still loving himself best of all, might not interfere with others, and all might live together in something like a harmonious society.
Целые войны поднялись из-за этой идеи. Все воюющие твердо верили в то же время, что наука, премудрость и чувство самосохранения заставят наконец человека соединиться в согласное и разумное общество, а потому пока, для ускорения дела, «премудрые» старались поскорее истребить всех «непремудрых» и не понимающих их идею, чтоб они не мешали торжеству ее.
Regular wars sprang up over this idea. All the combatants at the same time firmly believed that science, wisdom and the instinct of self-preservation would force men at last to unite into a harmonious and rational society;
Но чувство самосохранения стало быстро ослабевать, явились гордецы и сладострастники, которые прямо потребовали всего иль ничего.
and so, meanwhile, to hasten matters, 'the wise' endeavoured to exterminate as rapidly as possible all who were 'not wise' and did not understand their idea, that the latter might not hinder its triumph. But the instinct of self-preservation grew rapidly weaker;
Для приобретения всего прибегалось к злодейству, а если оно не удавалось к самоубийству. Явились религии с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве.
there arose men, haughty and sensual, who demanded all or nothing. In order to obtain everything they resorted to crime, and if they did not succeed — to suicide. There arose religions with a cult of non-existence and self-destruction for the sake of the everlasting peace of annihilation.
Наконец эти люди устали в бессмысленном труде, и на их лицах появилось страдание, и эти люди провозгласили, что страдание есть красота, ибо в страдании лишь мысль.
At last these people grew weary of their meaningless toil, and signs of suffering came into their faces, and then they proclaimed that suffering was a beauty, for in suffering alone was there meaning.
Они воспели страдание в песнях своих. Я ходил между ними, ломая руки, и плакал над ними, но любил их, может быть, еще больше, чем прежде, когда на лицах их еще не было страдания и когда они были невинны и столь прекрасны.
They glorified suffering in their songs. I moved about among them, wringing my hands and weeping over them, but I loved them perhaps more than in old days when there was no suffering in their faces and when they were innocent and so lovely.
Я полюбил их оскверненную ими землю еще больше, чем когда она была раем, за то лишь, что на ней явилось горе. Увы, я всегда любил горе и скорбь, но лишь для себя, для себя, а об них я плакал, жалея их.
I loved the earth they had polluted even more than when it had been a paradise, if only because sorrow had come to it. Alas! I always loved sorrow and tribulation, but only for myself, for myself;
Я простирал к ним руки, в отчаянии обвиняя, проклиная и презирая себя. Я говорил им, что все это сделал я, я один, что это я им принес разврат, заразу и ложь!
but I wept over them, pitying them. I stretched out my hands to them in despair, blaming, cursing and despising myself. I told them that all this was my doing, mine alone;
Я умолял их, чтоб они распяли меня на кресте, я учил их, как сделать крест Я не мог, не в силах был убить себя сам, но я хотел принять от них муки, я жаждал мук, жаждал, чтоб в этих муках пролита была моя кровь до капли.
that it was I had brought them corruption, contamination and falsity. I besought them to crucify me, I taught them how to make a cross. I could not kill myself, I had not the strength, but I wanted to suffer at their hands.
Но они лишь смеялись надо мной и стали меня считать под конец за юродивого. Они оправдывали меня, они говорили, что получили лишь то, чего сами желали, и что все то, что есть теперь, не могло не быть.
I yearned for suffering, I longed that my blood should be drained to the last drop in these agonies. But they only laughed at me, and began at last to look upon me as crazy. They justified me, they declared that they had only got what they wanted themselves, and that all that now was could not have been otherwise.
Наконец, они объявили мне, что я становлюсь им опасен и что они посадят меня в сумасшедший дом, если я не замолчу. Тогда скорбь вошла в мою душу с такою силой, что сердце мое стеснилось, и я почувствовал, что умру, и тут… ну, вот тут я и проснулся.
At last they declared to me that I was becoming dangerous and that they should lock me up in a madhouse if I did not hold my tongue. Then such grief took possession of my soul that my heart was wrung, and I felt as though I were dying; and then . . . then I awoke.
Было уже утро, то есть еще не рассвело, но было около шестого часу. Я очнулся в тех же креслах, свечка моя догорела вся, у капитана спали, и кругом была редкая в нашей квартире тишина.
It was morning, that is, it was not yet daylight, but about six o'clock. I woke up in the same arm-chair; my candle had burnt out; everyone was asleep in the captain's room, and there was a stillness all round, rare in our flat.
Первым делом я вскочил в чрезвычайном удивлении; никогда со мной не случалось ничего подобного, даже до пустяков и мелочей: никогда еще не засыпал я, например, так в моих креслах.
First of all I leapt up in great amazement: nothing like this had ever happened to me before, not even in the most trivial detail; I had never, for instance, fallen asleep like this in my arm-chair.
Тут вдруг, пока я стоял и приходил в себя, — вдруг мелькнул передо мной мой револьвер, готовый, заряженный, но я в один миг оттолкнул его от себя! О, теперь жизни и жизни! Я поднял руки и воззвал к вечной истине;
While I was standing and coming to myself I suddenly caught sight of my revolver lying loaded, ready — but instantly I thrust it away! Oh, now, life, life! I lifted up my hands and called upon eternal truth, not with words, but with tears;
не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал все существо мое. Да, жизнь, и проповедь! О проповеди я порешил в ту же минуту и, уж конечно, на всю жизнь! Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу!
ecstasy, immeasurable ecstasy flooded my soul. Yes, life and spreading the good tidings! Oh, I at that moment resolved to spread the tidings, and resolved it, of course, for my whole life. I go to spread the tidings, I want to spread the tidings — of what? Of the truth, for I have seen it, have seen it with my own eyes, have seen it in all its glory.
И вот с тех пор я и проповедую! Кроме того люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет.
And since then I have been preaching! Moreover I love all those who laugh at me more than any of the rest. Why that is so I do not know and cannot explain, but so be it.
Они говорят, что я уж п теперь сбиваюсь, то есть коль уж и теперь сбился так, что ж дальше-то будет? Правда истинная: я сбиваюсь, и, может быть, дальше пойдет еще хуже.
I am told that I am vague and confused, and if I am vague and confused now, what shall I be later on? It is true indeed: I am vague and confused, and perhaps as time goes on I shall be more so.
И, уж конечно, собьюсь несколько раз, пока отыщу, как проповедовать, то есть какими словами и какими делами, потому что это очень трудно исполнить. Я ведь и теперь все это как день вижу, но послушайте: кто же не сбивается!
And of course I shall make many blunders before I find out how to preach, that is, find out what words to say, what things to do, for it is a very difficult task. I see all that as clear as daylight, but, listen, who does not make mistakes?
А между тем ведь все идут к одному и тому же, по крайней мере все стремятся к одному и тому же, от мудреца до последнего разбойника, только разными дорогами. Старая это истина, но вот что тут новое: я и сбиться-то очень не могу.
And yet, you know, all are making for the same goal, all are striving in the same direction anyway, from the sage to the lowest robber, only by different roads. It is an old truth, but this is what is new: I cannot go far wrong.
Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, непотеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей.
For I have seen the truth; I have seen and I know that people can be beautiful and happy without losing the power of living on earth. I will not and cannot believe that evil is the normal condition of mankind.
А ведь они все только над этой верой-то моей и смеются. Но как мне не веровать: я видел истину, не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки.
And it is just this faith of mine that they laugh at. But how can I help believing it? I have seen the truth — it is not as though I had invented it with my mind, I have seen it, seen it, and the living image of it has filled my soul for ever.
Я видел ее в такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей. Итак, как же я собьюсь?
I have seen it in such full perfection that I cannot believe that it is impossible for people to have it. And so how can I go wrong?
Уклонюсь, конечно, даже несколько раз, и буду говорить даже, может быть, чужими словами, но ненадолго: живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит.
I shall make some slips no doubt, and shall perhaps talk in second-hand language, but not for long: the living image of what I saw will always be with me and will always correct and guide me.
О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет. Знаете, я хотел даже скрыть вначале, что я развратил их всех, но это была ошибка, вот уже первая ошибка!
Oh, I am full of courage and freshness, and I will go on and on if it were for a thousand years! Do you know, at first I meant to conceal the fact that I corrupted them, but that was a mistake — that was my first mistake!
Но истина шепнула мне, что я лгу, и охранила меня и направила. Но как устроить рай я не знаю, потому что не умею передать словами. После сна моего потерял слова.
But truth whispered to me that I was lying, and preserved me and corrected me. But how establish paradise — I don't know, because I do not know how to put it into words. After my dream I lost command of words.
По крайней мере, все главные слова, самые нужные. Но пусть: я пойду и все буду говорить, неустанно, потому что я все-таки видел воочию, хотя и не умею пересказать, что я видел.
All the chief words, anyway, the most necessary ones. But never mind, I shall go and I shall keep talking, I won't leave off, for anyway I have seen it with my own eyes, though I cannot describe what I saw.
Но вот этого насмешники и не понимают: «Сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию». Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон?
But the scoffers do not understand that. It was a dream, they say, delirium, hallucination. Oh! As though that meant so much! And they are so proud! A dream! What is a dream? And is not our life a dream?
Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час все бы сразу устроилось!
I will say more. Suppose that this paradise will never come to pass (that I understand), yet I shall go on preaching it. And yet how simple it is: in one day, in one hour everything could be arranged at once!
Главное люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же!
The chief thing is to love others like yourself, that's the chief thing, and that's everything; nothing else is wanted — you will find out at once how to arrange it all. And yet it's an old truth which has been told and retold a billion times — but it has not formed part of our lives!
«Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья выше счастья» вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас все устроится.
The consciousness of life is higher than life, the knowledge of the laws of happiness is higher than happiness — that is what one must contend against. And I shall. If only everyone wants it, it can be arranged at once.
А ту маленькую девочку я отыскал… И пойду! И пойду!
And I tracked down that little girl . . . and I shall go on and on!
