Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие.
HERE was a card party at the rooms of Naroumoff, a lieutenant in the Horse Guards. A long winter night had passed unnoticed, and it was five o'clock in the morning when supper was served. The winners sat down to table with an excellent appetite; the losers let their plates remain empty before them. Little by little, however, with the assistance of the champagne, the conversation became animated, and was shared by all.
— Что ты сделал, Сурин? — спросил хозяин. — Проиграл, по обыкновению. Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьешь, а всё проигрываюсь!
"How did you get on this evening, Surin?" said the host to one of his friends. "Oh, I lost, as usual. I really have no luck. I play mirandole. You know that I keep cool. Nothing moves me; I never change my play, and yet I always lose."
— И ты ни разу не соблазнился? ни разу не поставил на руте?.. Твердость твоя для меня удивительна.
"Do you mean to say that all the evening you did not once back the red? Your firmness of character surprises me."
— А каков Германн! — сказал один из гостей, указывая на молодого инженера,— отроду не брал он карты в руки, отроду не загнул ни одного пароли, а до пяти часов сидит с нами и смотрит на нашу игру!
"What do you think of Hermann?" said one of the party, pointing to a young Engineer officer. "That fellow never made a bet or touched a card in his life, and yet he watches us playing until five in the morning."
— Игра занимает меня сильно,— сказал Германн,— но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее. — Германн немец: он расчетлив, вот и всё! — заметил Томский.— А если кто для меня непонятен, так это моя бабушка, графиня Анна Федотовна.
"It interests me," said Hermann; "but I am not disposed to risk the necessary in view of the superfluous." "Hermann is a German, and economical; that is the whole of the secret," cried Tomski. "But what is really astonishing is the Countess Anna Fedotovna!"
— Как? что? — закричали гости. — Не могу постигнуть,— продолжал Томский,— каким образом бабушка моя не понтирует! — Да что ж тут удивительного,— сказал Нарумов,— что осьмидесятилетняя старуха не понтирует?
"How so?" asked several voices. "Have you not remarked," said Tomski, "that she never plays?" "THE OLD MAGICIAN CAME AT ONCE." "Yes," said Naroumoff, "a woman of eighty, who never touches a card; that is indeed something extraordinary!"
— Так вы ничего про нее не знаете? — Нет! право, ничего!
"You do not know why?" "No; is there a reason for it?"
— О, так послушайте: Надобно знать, что бабушка моя, лет шестьдесят тому назад, ездила в Париж и была там в большой моде. Народ бегал за нею, чтоб увидеть la Vénus moscovite; Ришелье за нею волочился, и бабушка уверяет, что он чуть было не застрелился от ее жестокости.
"Just listen. My grandmother, you know, some sixty years ago, went to Paris, and became the rage there. People ran after her in the streets, and called her the 'Muscovite Venus.' Richelieu made love to her, and my grandmother makes out that, by her rigorous demeanour, she almost drove him to suicide.
В то время дамы играли в фараон. Однажды при дворе она проиграла на слово герцогу Орлеанскому что-то очень много. Приехав домой, бабушка, отлепливая мушки с лица и отвязывая фижмы, объявила дедушке о своем проигрыше и приказала заплатить.
In those days women used to play at faro. One evening at the Court she lost, on parole, to the Duke of Orleans, a very considerable sum. When she got home, my grandmother removed her beauty-spots, took off her hoops, and in this tragic costume went to my grandfather, told him of her misfortune, and asked him for the money she had to pay.
Покойный дедушка, сколько я помню, был род бабушкина дворецкого. Он ее боялся, как огня;
My grandfather, now no more, was, so to say, his wife's steward. He feared her like fire; but the sum she named made him leap into the air.
однако, услышав о таком ужасном проигрыше, он вышел из себя, принес счеты, доказал ей, что в полгода они издержали полмиллиона, что под Парижем нет у них ни подмосковной, ни саратовской деревни, и начисто отказался от платежа. Бабушка дала ему пощечину и легла спать одна, в знак своей немилости.
He flew into a rage, made a brief calculation, and proved to my grandmother that in six months she had got through half a million roubles. He told her plainly that he had no villages to sell in Paris, his domains being situated in the neighbourhood of Moscow and of Saratoff; and finally refused point blank. You may imagine the fury of my grandmother. She boxed his ears, and passed the night in another room.
На другой день она велела позвать мужа, надеясь, что домашнее наказание над ним подействовало, но нашла его непоколебимым. В первый раз в жизни она дошла с ним до рассуждений и объяснений; думала усовестить его, снисходительно доказывая, что долг долгу розь и что есть разница между принцем и каретником.— Куда!
"The next day she returned to the charge. For the first time in her life, she condescended to arguments and explanations. In vain did she try to prove to her husband that there were debts and debts, and that she could not treat a Prince of the blood like her coachmaker.
дедушка бунтовал. Нет, да и только! Бабушка не знала, что делать.
"All this eloquence was lost. My grandfather was inflexible. My grandmother did not know where to turn.
С нею был коротко знаком человек очень замечательный. Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за Вечного Жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая.
Happily she was acquainted with a man who was very celebrated at this time. You have heard of the Count of St. Germain, about whom so many marvellous stories were told. You know that he passed for a sort of Wandering Jew, and that he was said to possess an elixir of life and the philosopher's stone.
Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова в своих Записках говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный.
"Some people laughed at him as a charlatan. Casanova, in his memoirs, says that he was a spy. However that may be, in spite of the mystery of his life, St. Germain was much sought after in good society, and was really an agreeable man.
Бабушка до сих пор любит его без памяти и сердится, если говорят об нем с неуважением. Бабушка знала, что Сен-Жермен мог располагать большими деньгами. Она решилась к нему прибегнуть. Написала ему записку и просила немедленно к ней приехать.
Even to this day my grandmother has preserved a genuine affection for him, and she becomes quite angry when anyone speaks of him with disrespect. "It occurred to her that he might be able to advance the sum of which she was in need, and she wrote a note begging him to call.
Старый чудак явился тотчас и застал в ужасном горе. Она описала ему самыми черными красками варварство мужа и сказала наконец, что всю свою надежду полагает на его дружбу и любезность.
The old magician came at once, and found her plunged in the deepest despair. In two or three words she told him everything; related to him her misfortune and the cruelty of her husband, adding that she had no hope except in his friendship and his obliging disposition.
Сен-Жермен задумался. «Я могу вам услужить этой суммою,— сказал он,— но знаю, что вы не будете спокойны, пока со мною не расплатитесь, а я бы не желал вводить вас в новые хлопоты.
"'Madam,' said St. Germain, after a few moments' reflection, 'I could easily advance you the money you want, but I am sure that you would have no rest until you had repaid me, and I do not want to get you out of one trouble in order to place you in another.
Есть другое средство: вы можете отыграться».— «Но, любезный граф,— отвечала бабушка,— я говорю вам, что у нас денег вовсе нет».— «Деньги тут не нужны,— возразил Сен-Жермен: — извольте меня выслушать». Тут он открыл ей тайну, за которую всякий из нас дорого бы дал…
There is another way of settling the matter. You must regain the money you have lost.' "'But, my dear friend,' answered my grandmother, 'I have already told you that I have nothing left.' "'That does not matter,' answered St. Germain. 'Listen to me, and I will explain.' "He then communicated to her a secret which any of you would, I am sure, give a good deal to possess."
Молодые игроки удвоили внимание. Томский закурил трубку, затянулся и продолжал.
All the young officers gave their full attention. Tomski stopped to light his Turkish pipe, swallowed a mouthful of smoke, and then went on.
В тот же самый вечер бабушка явилась в Версале, au jeu de la Reine. Герцог Орлеанский метал; бабушка слегка извинилась, что не привезла своего долга, в оправдание сплела маленькую историю и стала против него понтировать. Она выбрала три карты, поставила их одну за другою: все три выиграли ей соника, и бабушка отыгралась совершенно.
"That very evening my grandmother went to Versailles to play at the Queen's table. The Duke of Orleans held the bank. My grandmother invented a little story by way of excuse for not having paid her debt, and then sat down at the table, and began to stake. She took three cards. She won with the first; doubled her stake on the second, and won again; doubled on the third, and still won."
— Случай! — сказал один из гостей. — Сказка! — заметил Германн. — Может статься, порошковые карты? — подхватил третий. — Не думаю,— отвечал важно Томский.
"Mere luck!" said one of the young officers. "What a tale!" cried Hermann. "Were the cards marked?" said a third. "I don't think so," replied Tomski, gravely.
— Как! — сказал Нарумов,— у тебя есть бабушка, которая угадывает три карты сряду, а ты до сих пор не перенял у ней ее кабалистики?
"And you mean to say," exclaimed Naroumoff, "that you have a grandmother who knows the names of three winning cards, and you have never made her tell them to you?"
— Да, черта с два! — отвечал Томский — у ней было четверо сыновей, в том числе и мой отец: все четыре отчаянные игроки, и ни одному не открыла она своей тайны; хоть это было бы не худо для них и даже для меня.
"That is the very deuce of it," answered Tomski. "She had three sons, of whom my father was one; all three were determined gamblers, and not one of them was able to extract her secret from her, though it would have been of immense advantage to them, and to me also.
Но вот что мне рассказывал дядя, граф Иван Ильич, и в чем он меня уверял честью.
Listen to what my uncle told me about it, Count Ivan Ilitch, and he told me on his word of honour. "SEATED BEFORE HER LOOKING-GLASS."
Покойный Чаплицкий, тот самый, который умер в нищете, промотав миллионы, однажды в молодости своей проиграл — помнится Зоричу — около трехсот тысяч. Он был в отчаянии.
"Tchaplitzki—the one you remember who died in poverty after devouring millions—lost one day, when he was a young man, to Zoritch about three hundred thousand roubles. He was in despair.
Бабушка, которая всегда была строга к шалостям молодых людей, как-то сжалилась над Чаплицким. Она дала ему три карты, с тем, чтоб он поставил их одну за другою, и взяла с него честное слово впредь уже никогда не играть.
My grandmother, who had no mercy for the extravagance of young men, made an exception—I do not know why—in favour of Tchaplitzki. She gave him three cards, telling him to play them one after the other, and exacting from him at the same time his word of honour that he would never afterwards touch a card as long as he lived.
Чаплицкий явился к своему победителю: они сели играть. Чаплицкий поставил на первую карту пятьдесят тысяч и выиграл соника; загнул пароли, пароли-пе,— отыгрался и остался еще в выигрыше…
Accordingly Tchaplitzki went to Zoritch and asked for his revenge. On the first card he staked fifty thousand roubles. He won, doubled the stake, and won again. Continuing his system he ended by gaining more than he had lost.
Однако пора спать: уже без четверти шесть. В самом деле, уже рассветало: молодые люди допили свои рюмки и разъехались. — Il paraît que monsieur est décidément pour les suivantes. — Que voulez-vous, madame? Elles sont plus fraîches.
"But it is six o'clock! It is really time to go to bed." Everyone emptied his glass and the party broke up.
Старая графиня * сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета.
The old Countess Anna Fedotovna was in her dressing-room, seated before her looking-glass. Three maids were in attendance. One held her pot of rouge, another a box of black pins, a third an enormous lace cap, with flaming ribbons.
Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.
The Countess had no longer the slightest pretence to beauty, but she preserved all the habits of her youth. She dressed in the style of fifty years before, and gave as much time and attention to her toilet as a fashionable beauty of the last century. Her companion was working at a frame in a corner of the window.
— Здравствуйте, grand' maman,- сказал, вошедши, молодой офицер. — Bon jour, mademoiselle Lise.Grand’maman, я к вам с просьбою. — Что такое, Paul?
"Good morning, grandmother," said the young officer, as he entered the dressing-room. "Good morning, Mademoiselle Lise. Grandmother, I have come to ask you a favour." "What is it, Paul?"
— Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал. — Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у *?
"I want to introduce to you one of my friends, and to ask you to give him an invitation to your ball." "Bring him to the ball and introduce him to me there. Did you go yesterday to the Princess's?"
— Как же! очень было весело; танцевали до пяти часов. Как хороша была Елецкая! — И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?
"Certainly. It was delightful! We danced until five o'clock in the morning. Mademoiselle Eletzki was charming." "My dear nephew, you are really not difficult to please. As to beauty, you should have seen her grandmother, the Princess Daria Petrovna. But she must be very old, the Princess Daria Petrovna!"
— Как, постарела? — отвечал рассеянно Томский: — она лет семь как умерла.
"How do you mean old?" cried Tomski thoughtlessly; "she died seven years ago."
Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.
The young lady who acted as companion raised her head and made a sign to the officer, who then remembered that it was an understood thing to conceal from the Princess the death of any of her contemporaries. He bit his lips. The Countess, however, was not in any way disturbed on hearing that her old friend was no longer in this world.
— Умерла! — сказала она: — а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня… И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот. — Ну, Paul, — сказала она потом: — теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?
"Dead!" she said, "and I never knew it! We were maids of honour in the same year, and when we were presented, the Empress"—and the old Countess related for the hundredth time an anecdote of her young days. "Paul," she said, as she finished her story, "help me to get up. Lisabeta, where is my snuff-box?"
И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею. — Кого это вы хотите представить? — тихо спросила Лизавета Ивановна. — Нарумова. Вы его знаете?
And, followed by the three maids, she went behind a great screen to finish her toilet. Tomski was now alone with the companion. "Who is the gentleman you wish to introduce to madame?" asked Lisabeta. "Naroumoff. Do you know him?"
— Нет! Он военный, или статский? — Военный. — Инженер? — Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер? Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.
"No. Is he in the army?" "Yes." "In the Engineers?" "No, in the Horse Guards. Why did you think he was in the Engineers?" The young lady smiled, but made no answer.
— Paul! — закричала графиня из-за ширмов: — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних. — Как это, grand’maman?
"Paul," cried the Countess from behind the screen, "send me a new novel; no matter what. Only see that it is not in the style of the present day." "What style would you like, grandmother?"
— То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников! — Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?
"A novel in which the hero strangles neither his father nor his mother, and in which no one gets drowned. Nothing frightens me so much as the idea of getting drowned." "But how is it possible to find you such a book? Do you want it in Russian?"
— А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли! — Простите, grand’maman: я спешу… Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер? И Томский вышел из уборной.
"Are there any novels in Russian? However, send me something or other. You won't forget?" "I will not forget, grandmother. I am in a great hurry. Good-bye, Lisabeta. What made you fancy Naroumoff was in the Engineers?" and Tomski took his departure.
Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.
Lisabeta, left alone, took out her embroidery, and sat down close to the window. Immediately afterwards, in the street, at the corner of a neighbouring house, appeared a young officer. The sight of him made the companion blush to her ears. She lowered her head, and almost concealed it in the canvas. At this moment the Countess returned, fully dressed.
— Прикажи, Лизанька, — сказала она, — карету закладывать, и поедем прогуляться. Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу. — Что ты, мать моя! глуха, что ли! — закричала графиня. — Вели скорей закладывать карету.
"Lisabeta," she said, "have the horses put in; we will go out for a drive." Lisabeta rose from her chair, and began to arrange her embroidery. "Well, my dear child, are you deaf? Go and tell them to put the horses in at once."
— Сейчас! — отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю. Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича. — Хорошо! Благодарить, — сказала графиня. — Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?
"I am going," replied the young lady, as she went out into the ante-chamber. A servant now came in, bringing some books from Prince Paul Alexandrovitch. "Say, I am much obliged to him. Lisabeta! Lisabeta! Where has she run off to?"
— Одеваться. — Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух… Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.
"I was going to dress." "We have plenty of time, my dear. Sit down, take the first volume, and read to me." The companion took the book and read a few lines.
— Громче! — сказала графиня. — Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе… ну! - Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.
"Louder," said the Countess. "What is the matter with you? Have you a cold? Wait a moment, bring me that stool. A little closer; that will do." Lisabeta read two pages of the book.
— Брось эту книгу, — сказала она: — что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить… Да что ж карета? — Карета готова, — сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.
"Throw that stupid book away," said the Countess. "What nonsense! Send it back to Prince Paul, and tell him I am much obliged to him; and the carriage, is it never coming?" "Here it is," replied Lisabeta, going to the window.
— Что ж ты не одета? — сказала графиня: — всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно. Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.
"And now you are not dressed. Why do you always keep me waiting? It is intolerable!" Lisabeta ran to her room. She had scarcely been there two minutes when the Countess rang with all her might. Her maids rushed in at one door and her valet at the other.
— Что это вас не докличешься? — сказала им графиня. — Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду. Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.
"You do not seem to hear me when I ring," she cried. "Go and tell Lisabeta that I am waitingfor her." At this moment Lisabeta entered, wearing a new walking dress and a fashionable bonnet.
— Наконец, мать моя! — сказала графиня. — Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? — кажется, ветер. — Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! — отвечал камердинер.
"At last, miss," cried the Countess. "But what is that you have got on? and why? For whom are you dressing? What sort of weather is it? Quite stormy, I believe." "No, your Excellency," said the valet; "it is exceedingly fine."
— Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.
"PAUL AND LISABETA." "What do you know about it? Open the ventilator. Just what I told you! A frightful wind, and as icy as can be. Unharness the horses. Lisabeta, my child, we will not go out to-day. It was scarcely worth while to dress so much."
— И вот моя жизнь! — подумала Лизавета Ивановна.
"What an existence!" said the companion to herself.
В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?
Lisbeta Ivanovna was, in fact, a most unhappy creature. "The bread of the stranger is bitter," says Dante, "and his staircase hard to climb." But who can tell the torments of a poor little companion attached to an old lady of quality?
Графиня *, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему.
The Countess had all the caprices of a woman spoilt by the world. She was avaricious and egotistical, and thought all the more of herself now that she had ceased to play an active part in society.
Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы;
She never missed a ball, and she dressed and painted in the style of a bygone age. She remained in a corner of the room, where she seemed to have been placed expressly to serve as a scarecrow.
к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо.
Every one on coming in went to her and made her a low bow, but this ceremony once at an end no one spoke a word to her. She received the whole city at her house, observing the strictest etiquette, and never failing to give to everyone his or her proper name.
Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею.
Her innumerable servants, growing pale and fat in the ante-chamber, did absolutely as they liked, so that the house was pillaged as if its owner were really dead. Lisabeta passed her life in continual torture.
Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора;
If she made tea she was reproached with wasting the sugar. If she read a novel to the Countess she was held responsible for all the absurdities of the author.
она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали;
If she went out with the noble lady for for a walk or drive, it was she who was to blame if the weather was bad or the pavement muddy. Her salary, more than modest, was never punctually paid, and she was expected to dress "like everyone else";
а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал;
that is to say, like very few people indeed. When she went into society her position was sad. Everyone knew her; no one paid her any attention.
на балах она танцевала только тогда, как не доставало vis-à-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде.
At a ball she sometimes danced, but only when a vis-a-vis was wanted. Women would come up to her, take her by the arm, and lead her out of the room if their dress required attending to.
Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, — с нетерпением ожидая избавителя;
She had her portion of self-respect, and felt deeply the misery of her position. She looked with impatience for a liberator to break her chain.
но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались.
But the young men, prudent in the midst of their affected giddiness, took care not to honour her with their attentions; though Lisabeta Ivanovna was a hundred times prettier than the shameless or stupid girls whom they surrounded with their homage.
Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!
More than once she slunk away from the splendour of the drawing-room, to shut herself up alone in her little bed-room, furnished with an old screen and a pieced carpet, a chest of drawers, a small looking-glass, and a wooden bedstead. There she shed tears at her ease, by the light of a tallow candle in a tin candlestick.
Однажды, — это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, — однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку.
"THERE SHE SHED TEARS." One morning—it was two days after the party at Naroumoff's, and a week before the scene we have just sketched—Lisabeta was sitting at her embroidery before the window, when, looking carelessly into the street, she saw an officer, in the uniform of the Engineers, standing motionless with his eyes fixed upon her.
Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, — молодой офицер стоял на том же месте.
She lowered her head, and applied herself to her work attentively than ever. Five minutes afterwards she looked mechanically into the street, and the officer was still in the same place.
Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать.
Not being in the habit of exchanging glances with young men who passed by her window, she remained with her eyes fixed on her work for nearly two hours, until she was told that lunch was ready.
Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, — и она про него забыла…
She got up to put her embroidery away, and, while doing so, looked into the street, and saw the officer still in the same place. This seemed to her very strange. After lunch she went to the window with a certain emotion, but the officer of Engineers was no longer in the street.
Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.
She thought no more of him. But two days afterwards, just as she was getting into the carriage with the Countess, she saw him once more, standing straight before the door. His face was half concealed by a fur collar, but his black eyes sparkled beneath his helmet. Lisabeta was afraid, without knowing why, and she trembled as she took her seat in the carriage.
Возвратясь домой, она подбежала к окошку, — офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.
On returning home, she rushed with a beating heart towards the window. The officer was in his habitual place, with his eyes fixed ardently upon her. She at once withdrew, burning at the same time with curiosity, and moved by a strange feeling, which she now experienced for the first time.
С того времени не проходило дня, чтоб молодой человек, в известный час, не являлся под окнами их дома. Между им и ею учредились неусловленные сношения.
No day now passed but the young officer showed himself beneath the window. Before long a dumb acquaintance was established between them.
Сидя на своем месте за работой, она чувствовала его приближение, — подымала голову, смотрела на него с каждым днем долее и долее. Молодой человек, казалось, был за то ей благодарен: она видела острым взором молодости, как быстрый румянец покрывал его бледные щеки всякой раз, когда взоры их встречались.
Sitting at her work she felt his presence, and when she raised her head she looked at him for a long time every day. The young man seemed full of gratitude for these innocent favours.
Через неделю она ему улыбнулась…
She observed, with the deep and rapid perceptions of youth, that a sudden redness covered the officer's pale cheeks as soon as their eyes met. After about a week she would smile at seeing him for the first time.
Когда Томский спросил позволения представить графине своего приятеля, сердце бедной девушки забилось. Но узнав, что Нарумов не инженер, а конногвардеец, она сожалела, что нескромным вопросом высказала свою тайну ветреному Томскому.
When Tomski asked his grandmother's permission to present one of his friends, the heart of the poor young girl beat strongly, and when she heard that it was Naroumoff, she bitterly repented having compromised her secret by letting it out to a giddy young man like Paul.
Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти.
Hermann was the son of a German settled in Russia, from whom he had inherited a small sum of money. Firmly resolved to preserve his independence, he had made it a principle not to touch his private income.
Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью.
He lived on his pay, and did not allow himself the slightest luxury. He was not very communicative; and his reserve rendered it difficult for his comrades to amuse themselves at his expense.
Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости.
Under an assumed calm he concealed strong passions and a highly-imaginative disposition. But he was always master of himself, and kept himself free from the ordinary faults of young men.
Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки, ибо расчитал, что его состояние не позволяло ему (как сказывал он) жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее, — а между тем, целые ночи просиживал за карточными столами, и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры.
Thus, a gambler by temperament, he never touched a card, feeling, as he himself said, that his position did not allow him to "risk the necessary in view of the superfluous."
Анекдот о трех картах сильно подействовал на его воображение, и целую ночь не выходил из его головы.
Yet he would pass entire nights before a card-table, watching with feverish anxiety the rapid changes of the game. The anecdote of Count St. Germain's three cards had struck his imagination, and he did nothing but think of it all that night.
— Что, если, думал он на другой день вечером, бродя по Петербургу: что, если старая графиня откроет мне свою тайну! — или назначит мне эти три верные карты!
"If," he said to himself next day as he was walking along the streets of St. Petersburg, "if she would only tell me her secret—if she would only name the three winning cards!
Почему ж не попробовать своего счастия?.. Представиться ей, подбиться в ее милость, — пожалуй, сделаться ее любовником, — но на это всё требуется время — а ей восемьдесят семь лет, — она может умереть через неделю, — через два дня!.. Да и самый анекдот?.. Можно ли ему верить?.. Нет! расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал, и доставит мне покой и независимость! -
I must get presented to her, that I may pay my court and gain her confidence. Yes! And she is eighty-seven! She may die this week—to-morrow perhaps. But after all, is there a word of truth in the story? No! Economy, Temperance, Work; these are my three winning cards. With them I can double my capital; increase it tenfold. They alone can ensure my independence and prosperity."
Рассуждая таким образом, очутился он в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры. Улица была заставлена экипажами, кареты одна за другою катились к освещенному подъезду.
Dreaming in this way as he walked along, his attention was attracted by a house built in an antiquated style of architecture. The street was full of carriages, which passed one by one before the old house, now brilliantly illuminated.
Из карет поминутно вытягивались то стройная нога молодой красавицы, то гремучая ботфорта, то полосатый чулок и дипломатический башмак. Шубы и плащи мелькали мимо величавого швейцара. Германн остановился. — Чей это дом? — спросил он у углового будочника.
As the people stepped out of the carriages Hermann saw now the little feet of a young woman, now the military boot of a general. Then came a clocked stocking; then, again, a diplomatic pump. Fur-lined cloaks and coats passed in procession before a gigantic porter. Hermann stopped. "Who lives here?" he said to a watchman in his box.
— Графини *, — отвечал будочник.
"The Countess Anna Fedotovna." It was Tomski's grandmother.
Германн затрепетал. Удивительный анекдот снова представился его воображению. Он стал ходить около дома, думая об его хозяйке и о чудной ее способности. Поздно воротился он в смиренный свой уголок;
Hermann started. The story of the three cards came once more upon his imagination. He walked to and fro before the house, thinking of the woman to whom it belonged, of her wealth and her mysterious power. At last he returned to his den.
долго не мог заснуть, и, когда сон им овладел, ему пригрезились карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев.
But for some time he could not get to sleep; and when at last sleep came upon him, he saw, dancing before his eyes, cards, a green table, and heaps of roubles and bank-notes.
Он ставил карту за картой, гнул углы решительно, выигрывал беспрестанно, и загребал к себе золото, и клал ассигнации в карман.
He saw himself doubling stake after stake, always winning, and then filling his pockets with piles of coin, and stuffing his pocket-book with countless bank-notes.
Проснувшись уже поздно, он вздохнул о потере своего фантастического богатства, пошел опять бродить по городу, и опять очутился перед домом графини *.
When he awoke, he sighed to find that his treasures were but creations of a disordered fancy; and, to drive such thoughts from him, he went out for a walk. But he had not gone far when he found himself once more before the house of the Countess.
Неведомая сила, казалось, привлекала его к нему. Он остановился, и стал смотреть на окна. В одном увидел он черноволосую головку, наклоненную, вероятно, над книгой или над работой. Головка приподнялась. Германн увидел свежее личико и черные глаза. Эта минута решила его участь.
He seemed to have been attracted there by some, irresistible force. He stopped, and looked up at the windows. There he saw a girl's head with beautiful black hair, leaning gracefully over a book or an embroidery-frame. The head was lifted, and he saw a fresh complexion and black eyes. This moment decided his fate.
Vous m’écrivez, mon ange, des lettres de quatre pages plus vite que je ne puis les lire.
"HERMANN SAW THE LITTLE FEET." CHAPTER III.
Только Лизавета Ивановна успела снять капот и шляпу, как уже графиня послала за нею, и велела опять подавать карету.
Lisabeta was just taking off her shawl and her bonnet, when the Countess sent for her.
Они пошли садиться. В то самое время, как два лакея приподняли старуху и просунули в дверцы, Лизавета Ивановна у самого колеса увидела своего инженера; он схватил ее руку; она не могла опомниться от испугу, молодой человек исчез: письмо осталось в ее руке.
She had had the horses put in again. While two footmen were helping the old lady into the carriage, Lisabeta saw the young officer at her side. She felt him take her by the hand, lost her head, and found, when the young officer had walked away, that he had left a paper between her fingers. She hastily concealed it in her glove.
Она спрятала его за перчатку, и во всю дорогу ничего не слыхала и не видала. Графиня имела обыкновение поминутно делать в карете вопросы: кто это с нами встретился? — как зовут этот мост? — что там написано на вывеске? Лизавета Ивановна на сей раз отвечала наобум и не в попад, и рассердила графиню.
During the whole of the drive she neither saw nor heard. When they were in the carriage together the Countess was in the habit of questioning Lisabeta perpetually. "Who is that man that bowed to us? What is the name of this bridge? What is there written on that signboard?" Lisabeta now gave the most absurd answers, and was accordingly scolded by the Countess.
— Что с тобою сделалось, мать моя! Столбняк ли на тебя нашел, что ли? Ты меня или не слышишь или не понимаешь?.. Слава богу, я не картавлю, и из ума еще не выжила!
"What is the matter with you, my child?" she asked. "What are you thinking about? Or do you really not hear me? I speak distinctly enough, however, and I have not yet lost my head, have I?"
Лизавета Ивановна ее не слушала. Возвратясь домой, она побежала в свою комнату, вынула из-за перчатки письмо: оно было незапечатано. Лизавета Ивановна его прочитала.
Lisabeta was not listening. When she got back to the house she ran to her room, locked the door, and took the scrap of paper from her glove. It was not sealed, and it was impossible, therefore, not to read it.
Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово-в-слово взято из немецкого романа. Но Лизавета Ивановна по-немецки не умела и была очень им довольна.
The letter contained protestations of love. It was tender, respectful, and translated word for word from a German novel. But Lisabeta did not read German, and she was quite delighted.
Однако принятое ею письмо беспокоило ее чрезвычайно. Впервые входила она в тайные, тесные сношения с молодым мужчиною. Его дерзость ужасала ее. Она упрекала себя в неосторожном поведении, и не знала, что делать: перестать ли сидеть у окошка, и невниманием охладить в молодом офицере охоту к дальнейшим преследованиям?
She was, however, much embarrassed. For the first time in her life she had a secret. Correspond with a young man! The idea of such a thing frightened her. How imprudent she had been! She had reproached herself, but knew not now what to do.
— отослать ли ему письмо? — отвечать ли холодно и решительно? Ей не с кем было посоветоваться, у ней не было ни подруги, ни наставницы. Лизавета Ивановна решилась отвечать.
Cease to do her work at the window, and by persistent coldness try and disgust the young officer? Send him back his letter? Answer him in a firm, decided manner? What line of conduct was she to pursue? She had no friend, no one to advise her. She at last decided to send an answer.
Она села за письменный столик, взяла перо, бумагу, — и задумалась. Несколько раз начинала она свое письмо, — и рвала его: то выражения казались ей слишком снисходительными, то слишком жестокими.
She sat down at her little table, took pen and paper, and began to think. More than once she wrote a sentence and then tore up the paper. What she had written seemed too stiff, or else it was wanting in reserve.
Наконец ей удалось написать несколько строк, которыми она осталась довольна. «Я уверена», писала она, «что вы имеете честные намерения, и что вы не хотели оскорбить меня необдуманным поступком; но знакомство наше не должно бы начаться таким образом. Возвращаю вам письмо ваше, и надеюсь, что не буду впредь иметь причины жаловаться на незаслуженное неуважение».
At last, after much trouble, she succeeded in composing a few lines which seemed to meet the case. "I believe," she wrote, "that your intentions are those of an honourable man, and that you would not wish to offend me by any thoughtless conduct. But you must understand that our acquaintance cannot begin in this way. I return your letter, and trust that you will not give me cause to regret my imprudence."
На другой день, увидя идущего Германна, Лизавета Ивановна встала из-за пяльцев, вышла в залу, отворила форточку, и бросила письмо на улицу, надеясь на проворство молодого офицера.
"SHE TORE IT INTO A HUNDRED PIECES." Next day as soon as Hermann made his appearance, Lisabeta left her embroidery, and went into the drawing-room, opened the ventilator, and threw her letter into the street, making sure that the young officer would pick it up.
Германн подбежал, поднял его, и вошел в кандитерскую лавку. Сорвав печать, он нашел свое письмо, и ответ Лизаветы Ивановны. Он того и ожидал, и возвратился домой, очень занятый своей интригою.
Hermann, in fact, at once saw it, and, picking it up, entered a confectioner's shop in order to read it. Finding nothing discouraging in it, he went home sufficiently pleased with the first step in his love adventure.
Три дня после того, Лизавете Ивановне молоденькая, быстроглазая мамзель принесла записочку из модной лавки. Лизавета Ивановна открыла ее с беспокойством, предвидя денежные требования, и вдруг узнала руку Германна.
Some days afterwards, a young person with lively eyes called to see Miss Lisabeta, on the part of a milliner. Lisabeta wondered what she could want, and suspected, as she received her, some secret intention. She was much surprised, however, when she recognised, on the letter that was now handed to her, the writing of Hermann.
— Вы, душенька, ошиблись, — сказала она: — эта записка не ко мне. — Нет, точно к вам! — отвечала смелая девушка, не скрывая лукавой улыбки. — Извольте прочитать! Лизавета Ивановна пробежала записку. Германн требовал свидания.
"You make a mistake," she said, "this letter is not for me." "I beg your pardon," said the milliner, with a slight smile; "be kind enough to read it." Lisabeta glanced at it. Hermann was asking for an appointment.
— Не может быть! — сказала Лизавета Ивановна, испугавшись и поспешности требований, и способу, им употребленному. — Это писано верно не ко мне! — И разорвала письмо в мелкие кусочки.
"Impossible!" she cried, alarmed both at the boldness of the request, and at the manner in which it was made. "This letter is not for me," she repeated; and she tore it into a hundred pieces.
— Коли письмо не к вам, зачем же вы его разорвали? — сказала мамзель: — я бы возвратила его тому, кто его послал.
"If the letter was not for you, why did you tear it up? You should have given it me back, that I might take it to the person it was meant for."
— Пожалуйста, душенька! — сказала Лизавета Ивановна, вспыхнув от ее замечания: — вперед ко мне записок не носите. А тому, кто вас послал, скажите, что ему должно быть стыдно…
"True," said Lisabeta, quite disconcerted. "But bring me no more letters, and tell the person who gave you this one that he ought to blush for his conduct."
Но Германн не унялся. Лизавета Ивановна каждый день получала от него письма, то тем, то другим образом. Они уже не были переведены с немецкого.
Hermann, however, was not a man to give up what he had once undertaken. Every day Lisabeta received a fresh letter from him,—sent now in one way, now in another. They were no longer translated from the German.
Германн их писал, вдохновенный страстию, и говорил языком, ему свойственным: в них выражались и непреклонность его желаний, и беспорядок необузданного воображения. Лизавета Ивановна уже не думала их отсылать: она упивалась ими; стала на них отвечать, — и ее записки час от часу становились длиннее и нежнее. Наконец, она бросила ему в окошко следующее письмо:
Hermann wrote under the influence of a commanding passion, and spoke a language which was his own. Lisabeta could not hold out against such torrents of eloquence. She received the letters, kept them, and at last answered them. Every day her answers were longer and more affectionate, until at last she threw out of the window a letter couched as follows:—
— «Сегодня бал у *ского посланника. Графиня там будет. Мы останемся часов до двух. Вот вам случай увидеть меня наедине.
"This evening there is a ball at the Embassy. The Countess will be there. We shall remain until two in the morning. You may manage to see me alone.
Как скоро графиня уедет, ее люди, вероятно, разойдутся, в сенях останется швейцар, но и он обыкновенно уходит в свою каморку. Приходите в половине двенадцатого. Ступайте прямо на лестницу.
As soon as the Countess leaves home, that is to say towards eleven o'clock, the servants are sure to go out, and there will be no one left but the porter, who will be sure to be asleep in his box. Enter as soon as it strikes eleven, and go upstairs as fast as possible.
Коли вы найдете кого в передней, то вы спросите, дома ли графиня. Вам скажут нет, — и делать нечего. Вы должны будете воротиться. Но вероятно вы не встретите никого.
If you find anyone in the ante-chamber, ask whether the Countess is at home, and you will be told that she is out, and, in that case, you must resign yourself, and go away. In all probability, however, you will meet no one.
Девушки сидят у себя, все в одной комнате. Из передней ступайте налево, идите всё прямо до графининой спальни. В спальне за ширмами увидите две маленькие двери: справа в кабинет, куда графиня никогда не входит: слева в коридор, и тут же узенькая витая лестница: она ведет в мою комнату».
The Countess's women are together in a distant room. When you are once in the ante-chamber, turn to the left, and walk straight on, until you reach the Countess's bedroom. There, behind a large screen, you will see two doors. The one on the right leads to a dark room. The one on the left leads to a corridor, at the end of which is a little winding staircase, which leads to my parlour."
Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного времени. В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями;
"A FOOTMAN IN A GREASY DRESSING GOWN." At ten o'clock Hermann was already on duty before the Countess's door. It was a frightful night. The winds had been unloosed, and the snow was falling in large flakes;
фонари светились тускло; улицы были пусты. Изредка тянулся Ванька на тощей кляче своей, высматривая запоздалого седока. — Германн стоял в одном сюртуке, не чувствуя ни ветра, ни снега.
the lamps gave an uncertain light; the streets were deserted; from time to time passed a sleigh, drawn by a wretched hack, on the look-out for a fare. Covered by a thick overcoat, Hermann felt neither the wind nor the snow.
Наконец графинину карету подали. Германн видел, как лакеи вынесли под руки сгорбленную старуху, укутанную в соболью шубу, и как вослед за нею, в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами мелькнула ее воспитанница.
At last the Countess's carriage drew up. He saw two huge footmen come forward and take beneath the arms a dilapidated spectre, and place it on the cushions, well wrapped up in an enormous fur cloak.
Дверцы захлопнулись. Карета тяжело покатилась по рыхлому снегу.
Immediately afterwards, in a cloak of lighter make, her head crowned with natural flowers, came Lisabeta, who sprang into the carriage like a dart. The door was closed, and the carriage rolled on softly over the snow.
Швейцар запер двери. Окна померкли. Германн стал ходить около опустевшего дома: он подошел к фонарю, взглянул на часы, — было двадцать минут двенадцатого.
The porter closed the street door, and soon the windows of the first floor became dark. Silence reigned throughout the house. Hermann walked backwards and forwards; then coming to a lamp he looked at his watch.
Он остался под фонарем, устремив глаза на часовую стрелку и выжидая остальные минуты. Ровно в половине двенадцатого Германн ступил на графинино крыльцо и взошел в ярко освещенные сени.
It was twenty minutes to eleven. Leaning against the lamp-post, his eyes fixed on the long hand of his watch, he counted impatiently the minutes which had yet to pass. At eleven o'clock precisely Hermann walked up the steps, pushed open the street door, and went into the vestibule, which was well lighted.
Швейцара не было. Германн взбежал по лестнице, отворил двери в переднюю, и увидел слугу, спящего под лампой, в старинных, запачканных креслах.
As it happened the porter was not there. With a firm and rapid step he rushed up the staircase and reached the ante-chamber. There, before a lamp, a footman was sleeping, stretched out in a dirty greasy dressing-gown.
Легким и твердым шагом Германн прошел мимо его. Зала и гостиная были темны. Лампа слабо освещала их из передней. Германн вошел в спальню.
Hermann passed quickly before him and crossed the dining-room and the drawing-room, where there was no light But the lamp of the ante-chamber helped him to see. At last he reached the Countess's bedroom.
Перед кивотом, наполненным старинными образами, теплилась золотая лампада. Полинялые штофные кресла и диваны с пуховыми подушками, с сошедшей позолотою, стояли в печальной симметрии около стен, обитых китайскими обоями.
Before a screen covered with old icons [sacred pictures] a golden lamp was burning. Gilt arm-chairs, sofas of faded colours, furnished with soft cushions, were arranged symmetrically along the walls, which were hung with China silk.
На стене висели два портрета, писанные в Париже m-me Lebrun. Один из них изображал мужчину лет сорока, румяного и полного, в светлозеленом мундире и со звездою;
He saw two large portraits, painted by Madame le Brun. One represented a man of forty, stout and full coloured, dressed in a light green coat, with a decoration on his breast.
другой — молодую красавицу с орлиным носом, с зачесанными висками и с розою в пудренных волосах.
The second portrait was that of an elegant young woman, with an aquiline nose, powdered hair rolled back on the temples, and with a rose over her ear.
По всем углам торчали фарфоровые пастушки, столовые часы работы славного Leroy, коробочки, рулетки, веера и разные дамские игрушки, изобретенные в конце минувшего столетия вместе с Монгольфьеровым шаром и Месмеровым магнетизмом.
Everywhere might be seen shepherds and shepherdesses in Dresden china, with vases of all shapes, clocks by Leroy, work-baskets, fans, and all the thousand playthings for the use of ladies of fashion, discovered in the last century, at the time of Montgolfier's balloons and Mesmer's animal magnetism.
Германн пошел за ширмы. За ними стояла маленькая железная кровать; справа находилась дверь, ведущая в кабинет; слева, другая в коридор. Германн ее отворил, увидел узкую, витую лестницу, которая вела в комнату бедной воспитанницы… Но он воротился и вошел в темный кабинет.
Hermann passed behind the screen, which concealed a little iron bedstead. He saw the two doors; the one on the right leading to the dark room, the one on the left to the corridor. He opened the latter, saw the staircase which led to the poor little companion's parlour, and then, closing this door, went into the dark room.
Время шло медленно. Все было тихо. В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать — все умолкло опять. Германн стоял, прислонясь к холодной печке.
The time passed slowly. Everything was quiet in the house. The drawing-room clock struck midnight, and again there was silence. Hermann was standing up, leaning against the stove, in which there was no fire.
Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое. Часы пробили первый и второй час утра, — и он услышал дальний стук кареты.
He was calm; but his heart beat with quick pulsations, like that of a man determined to brave all dangers he might have to meet, because he knows them to be inevitable. He heard one o'clock strike; then two;
Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла, и опустилась в вольтеровы кресла.
and soon afterwards the distant roll of a carriage. He now, in spite of himself, experienced some emotion. The carriage approached rapidly and stopped. There was at once a great noise of servants running about the staircases, and a confusion of voices. Suddenly the rooms were all lit up, and the Countess's three antiquated maids came at once into the bedroom. At last appeared the Countess herself.
Германн глядел в щёлку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел.
"A STRANGE MAN HAD APPEARED." The walking mummy sank into a large Voltaire arm-chair. Hermann looked through the crack in the door; he saw Lisabeta pass close to him, and heard her hurried step as she went up the little winding staircase. For a moment he felt something like remorse; but it soon passed off, and his heart was once more of stone.
Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета: наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна.
The Countess began to undress before a looking-glass. Her head-dress of roses was taken off, and her powdered wig separated from her own hair, which was very short and quite white. Pins fell in showers around her. At last she was in her dressing-gown and her night-cap, and in this costume, more suitable to her age, was less hideous than before.
Как и все старые люди вообще, графиня страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла, и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою.
Like most old people, the Countess was tormented by sleeplessness. She had her armchair rolled towards one of the windows, and told her maids to leave her. The lights were put out, and the room was lighted only by the lamp which burned before the holy images.
Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от ее воли, но по действию скрытого гальванизма.
The Countess, sallow and wrinkled, balanced herself gently from right to left. In her dull eyes could be read an utter absence of thought; and as she moved from side to side, one might have said that she did so not by any action of the will, but through some secret mechanism.
Вдруг это мертвое лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед графинею стоял незнакомый мужчина.
Suddenly this death's-head assumed a new expression; the lips ceased to tremble, and the eyes became alive. A strange man had appeared before the Countess! It was Hermann.
— Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! — сказал он внятным и тихим голосом. — Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости.
"Do not be alarmed, madam," said Hermann, in a low voice, but very distinctly. "For the love of Heaven, do not be alarmed. I do not wish to do you the slightest harm; on the contrary, I come to implore a favour of you."
Старуха молча смотрела на него и, казалось, его не слыхала. Германн вообразил, что она глуха, и наклонясь над самым ее ухом, повторил ей то же самое. Старуха молчала по-прежнему.
The old woman looked at him in silence, as if she did not understand. Thinking she was deaf, he leaned towards her ear and repeated what he had said; but the Countess still remained silent.
— Вы можете, — продолжал Германн, — составить счастье моей жизни, и оно ничего не будет вам стоить: я знаю, что вы можете угадать три карты сряду… Германн остановился. Графиня, казалось, поняла, чего от нее требовали; казалось, она искала слов для своего ответа.
"You can ensure the happiness of my whole life, and without its costing you a farthing. I know that you can name to me three cards——" The Countess now understood what he required.
— Это была шутка, — сказала она наконец: — клянусь вам! это была шутка! — Этим нечего шутить, — возразил сердито Германн. — Вспомните Чаплицкого, которому помогли вы отыграться.
"It was a joke," she interrupted. "I swear to you it was only a joke." "No, madam," replied Hermann in an angry tone. "Remember Tchaplitzki, and how you enabled him to win."
Графиня видимо смутилась. Черты ее изобразили сильное движение души, но она скоро впала в прежнюю бесчувственность. — Можете ли вы, — продолжал Германн, — назначить мне эти три верные карты?
The Countess was agitated. For a moment her features expressed strong emotion; but they soon resumed their former dulness. "ONE GLANCE SHOWED HER THAT HE WAS NOT THERE." "Cannot you name to me," said Hermann, "three winning cards?"
Графиня молчала; Германн продолжал: — Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот всё-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут. Ну!..
The Countess remained silent. "Why keep this secret for your great-grandchildren," he continued. "They are rich enough without; they do not know the value of money. Of what profit would your three cards be to them? They are debauchees. The man who cannot keep his inheritance will die in want, though he had the science of demons at his command. I am a steady man. I know the value of money. Your three cards will not be lost upon me. Come!"
Он остановился, и с трепетом ожидал ее ответа. Графиня молчала; Германн стал на колени.
He stopped tremblingly, awaiting a reply. The Countess did not utter a word. Hermann went upon his knees.
— Если когда-нибудь, — сказал он, — сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, — всем, что ни есть святого в жизни — не откажите мне в моей просьбе!
"If your heart has ever known the passion of love; if you can remember its sweet ecstasies; if you have ever been touched by the cry of a new-born babe;
— откройте мне вашу тайну! — что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы стары; жить вам уже недолго, — я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут ее чтить как святыню…
if any human feeling has ever caused your heart to beat, I entreat you by the love of a husband, a lover, a mother, by all that is sacred in life, not to reject my prayer. Tell me your secret! Reflect! You are old; you have not long to live! Remember that the happiness of a man is in your hands; that not only myself, but my children and my grandchildren will bless your memory as a saint."
Старуха не отвечала ни слова. Германн встал. — Старая ведьма! — сказал он, стиснув зубы: — так я ж заставлю тебя отвечать… С этим словом он вынул из кармана пистолет.
The old Countess answered not a word. Hermann rose, and drew a pistol from his pocket. "Hag!" he exclaimed, "I will make you speak."
При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою, и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима.
At the sight of the pistol the Countess for the second time showed agitation. Her head shook violently; she stretched out her hands as if to put the weapon aside. Then suddenly she fell back motionless.
— Перестаньте ребячиться, — сказал Германн, взяв ее руку. — Спрашиваю последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? — да или нет? Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла.
"Come, don't be childish!" said Hermann. "I adjure you for the last time; will you name the three cards?" The Countess did not answer. Hermann saw that she was dead!
7 Mai 18**Homme sans mœurs et sans religion! Лизавета Ивановна сидела в своей комнате, еще в бальном своем наряде, погруженная в глубокие размышления.
Lisabeta was sitting in her room, still in her ball dress, lost in the deepest meditation.
Приехав домой, она спешила отослать заспанную девку, нехотя предлагавшую ей свою услугу, — сказала, что разденется сама, и с трепетом вошла к себе, надеясь найти там Германна, и желая не найти его.
On her return to the house, she had sent away her maid; and had gone upstairs to her room, trembling at the idea of finding Hermann there; desiring, indeed, not to find him.
С первого взгляда она удостоверилась в его отсутствии, и благодарила судьбу за препятствие, помешавшее их свиданию.
One glance showed her that he was not there, and she gave thanks to Providence that he had missed the appointment.
Она села, не раздеваясь, и стала припоминать все обстоятельства, в такое короткое время и так далеко ее завлекшие.
She sat down pensively, without thinking of taking off her cloak, and allowed to pass through her memory all the circumstances of the intrigue which had begun such a short time back, and had already advanced so far.
Не прошло трех недель с той поры, как она в первый раз увидела в окошко молодого человека, — и уже она была с ним в переписке, — и он успел вытребовать от нее ночное свидание!
Scarcely three weeks had passed since she had first seen the young officer from her window, and already she had written to him, and he had succeeded in inducing her to make an appointment.
Она знала имя его, потому только, что некоторые из его писем были им подписаны; никогда с ним не говорила, не слыхала его голоса, никогда о нем не слыхала… до самого сего вечера. Странное дело!
She knew his name, and that was all. She had received a quantity of letters from him, but he had never spoken to her; she did not know the sound of his voice, and until that evening, strangely enough, she had never heard him spoken of.
В самый тот вечер, на бале, Томский, дуясь на молодую княжну Полину *, которая, против обыкновения, кокетничала не с ним, желал отомстить, оказывая равнодушие: он позвал Лизавету Ивановну, и танцевал с нею бесконечную мазурку.
But that very evening Tomski, fancying he had noticed that the young Princess Pauline, to whom he had been paying assiduous court, was flirting, contrary to her custom, with another man, had wished to revenge himself by making a show of indifference.
Во все время шутил он над ее пристрастием к инженерным офицерам, уверял, что он знает гораздо более, нежели можно было ей предполагать, и некоторые из его шуток были так удачно направлены, что Лизавета Ивановна думала несколько раз, что ее тайна была ему известна.
With this noble object he had invited Lisabeta to take part in an interminable mazurka; but he teased her immensely about her partiality for Engineer officers, and pretending all the time to know much more than he really did, hazarded purely in fun a few guesses which were so happy that Lisabeta thought her secret must have been discovered.
— От кого вы всё это знаете? — спросила она, смеясь. — От приятеля известной вам особы, — отвечал Томский: — человека очень замечательного! — Кто ж этот замечательный человек? — Его зовут Германном.
"But who tells you all this?" she said with a smile. "A friend of the very officer you know, a most original man." "And who is this man that is so original?" "His name is Hermann."
Лизавета Ивановна не отвечала ничего, но ее руки и ноги поледенели… — Этот Германн, — продолжал Томский, — лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства. Как вы побледнели!.
She answered nothing, but her hands and feet seemed to be of ice. "Hermann is a hero of romance," continued Tomski. "He has the profile of Napoleon, and the soul of Mephistopheles. I believe he has at least three crimes on his conscience. . . . But how pale you are!"
— У меня голова болит… Что же говорил вам Германн, — или как бишь его?..
"I have a bad headache. But what did this Mr. Hermann tell you? Is not that his name?"
— Германн очень недоволен своим приятелем: он говорит, что на его месте он поступил бы совсем иначе… Я даже полагаю, что Германн сам имеет на вас виды, по крайней мере он очень неравнодушно слушает влюбленные восклицания своего приятеля.
"Hermann is very much displeased with his friend, with the Engineer officer who has made your acquaintance. He says that in his place he would behave very differently. But I am quite sure that Hermann himself has designs upon you. At least, he seems to listen with remarkable interest to all that his friend tells him about you."
— Да где ж он меня видел? — В церкви, может быть, — на гулянье!.. Бог его знает! может быть в вашей комнате, во время вашего сна: от него станет…
"And where has he seen me?" "Perhaps in church, perhaps in the street; heaven knows where."
Подошедшие к ним три дамы с вопросами — oubli ou regret?— прервали разговор, который становился мучительно любопытен для Лизаветы Ивановны.
At this moment three ladies came forward according to the custom of the mazurka, and asked Tomski to choose between "forgetfulness and regret." And the conversation which had so painfully excited the curiosity of Lisabeta came to an end.
Дама, выбранная Томским, была сама княжна *. Она успела с ним изъясниться, обежав лишний круг и лишний раз повертевшись перед своим стулом.
The lady who, in virtue of the infidelities permitted by the mazurka, had just been chosen by Tomski, was the Princess Pauline. During the rapid evolutions which the figure obliged them to make, there was a grand explanation between them, until at last he conducted her to a chair, and returned to his partner.
— Томский, возвратясь на свое место, уже не думал ни о Германне, ни о Лизавете Ивановне. Она непременно хотела возобновить прерванный разговор; но мазурка кончилась, и вскоре после старая графиня уехала.
But Tomski could now think no more, either of Hermann or Lisabeta, and he tried in vain to resume the conversation. But the mazurka was coming to an end, and immediately afterwards the old Countess rose to go.
Слова Томского были не что иное, как мазурочная болтовня, но они глубоко заронились в душу молодой мечтательницы. Портрет, набросанный Томским, сходствовал с изображением, составленным ею самою, и, благодаря новейшим романам, это, уже пошлое лицо, пугало и пленяло ее воображение.
Tomski's mysterious phrases were nothing more than the usual platitudes of the mazurka, but they had made a deep impression upon the heart of the poor little companion. The portrait sketched by Tomski had struck her as very exact;
Она сидела, сложа крестом голые руки, наклонив на открытую грудь голову, еще убранную цветами… Вдруг дверь отворилась, и Германн вошел. Она затрепетала…
and with her romantic ideas, she saw in the rather ordinary countenance of her adorer something to fear and admire. She was now sitting down with her cloak off, with bare shoulders; her head, crowned with flowers, falling forward from fatigue, when suddenly the door opened and Hermann entered. She shuddered.
— Где же вы были? — спросила она испуганным шёпотом. — В спальне у старой графини, — отвечал Германн: — я сейчас от нее. Графиня умерла. — Боже мой!.. что вы говорите?.. — И кажется, — продолжал Германн, — я причиною ее смерти.
"Where were you?" she said, trembling all over. "In the Countess's bedroom. I have just left her," replied Hermann. "She is dead." "Great heavens! What are you saying?" "I am afraid," he said, "that I am the cause of her death."
Лизавета Ивановна взглянула на него, и слова Томского раздались в ее душе: у этого человека по крайней мере три злодейства на душе!Германн сел на окошко подле нее, и всё рассказал. Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом.
Lisabeta looked at him in consternation, and remembered Tomski's words: "He has at least three crimes on his conscience." Hermann sat down by the window, and told everything. The young girl listened with terror.
Итак эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, — вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его!
So those letters so full of passion, those burning expressions, this daring obstinate pursuit—all this had been inspired by anything but love! Money alone had inflamed the man's soul. She, who had nothing but a heart to offer, how could she make him happy?
Бедная воспитанница была не что иное, как слепая помощница разбойника, убийцы старой ее благодетельницы!.. Горько заплакала она, в позднем, мучительном своем раскаянии.
Poor child! she had been the blind instrument of a robber, of the murderer of her old benefactress. She wept bitterly in the agony of her repentance.
Германн смотрел на нее, молча: сердце его также терзалось, но ни слезы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его. Он не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения.
Hermann watched her in silence; but neither the tears of the unhappy girl, nor her beauty, rendered more touching by her grief, could move his heart of iron. He had no remorse in thinking of the Countess's death. One sole thought distressed him—the irreparable loss of the secret which was to have made his fortune.
— Вы чудовище! — сказала наконец Лизавета Ивановна. — Я не хотел ее смерти, — отвечал Германн: — пистолет мой не заряжен.
"You are a monster!" said Lisabeta, after a long silence. "I did not mean to kill her," replied Hermann coldly. "My pistol was not loaded."
Они замолчали. Утро наступало. Лизавета Ивановна погасила догорающую свечу: бледный свет озарил ее комнату. Она отерла заплаканные глаза, и подняла их на Германна: он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. Это сходство поразило даже Лизавету Ивановну.
They remained for some time without speaking, without looking at one another. The day was breaking, and Lisabeta put out her candle. She wiped her eyes, drowned in tears, and raised them towards Hermann. He was standing close to the window, his arms crossed, with a frown on his forehead. In this attitude he reminded her involuntarily of the portrait of Napoleon. The resemblance overwhelmed her.
— Как вам выйти из дому? — сказала наконец Лизавета Ивановна. — Я думала провести вас по потаенной лестнице, но надобно идти мимо спальни, а я боюсь. — Расскажите мне, как найти эту потаенную лестницу; я выйду.
"How am I to get you away?" she said at last. "I thought you might go out by the back stairs. But it would be necessary to go through the Countess's bedroom, and I am too frightened." "Tell me how to get to the staircase, and I will go alone."
Лизавета Ивановна встала, вынула из комода ключ, вручила его Германну и дала ему подробное наставление. Германн пожал ее холодную, безответную руку, поцеловал ее наклоненную голову, и вышел.
She went to a drawer, took out a key, which she handed to Hermann, and gave him the necessary instructions. Hermann took her icy hand, kissed her on the forehead, and departed.
Он спустился вниз по витой лестнице, и вошел опять в спальню графини. Мертвая старуха сидела, окаменев; лицо ее выражало глубокое спокойствие. Германн остановился перед нею, долго смотрел на нее, как бы желая удостовериться в ужасной истине;
He went down the staircase, and entered the Countess's bedroom. She was seated quite stiff in her armchair; but her features were in no way contracted. He stopped for a moment, and gazed into her face as if to make sure of the terrible reality.
наконец вошел в кабинет ощупал за обоями дверь, и стал сходить по темной лестнице, волнуемый странными чувствованиями.
Then he entered the dark room, and, feeling behind the tapestry, found the little door which opened on to a staircase. As he went down it, strange ideas came into his head.
По этой самой лестнице, думал он, может быть лет шестьдесят назад, в эту самую спальню, в такой же час, в шитом кафтане, причесанный à l’oiseau royal, прижимая к сердцу треугольную свою шляпу, прокрадывался молодой счастливец, давно уже истлевший в могиле, а сердце престарелой его любовницы сегодня перестало биться…
"Going down this staircase," he said to himself, "some sixty years ago, at about this time, may have been seen some man in an embroidered coat with powdered wig, pressing to his breast a cocked hat: some gallant who has long been buried; and now the heart of his aged mistress has ceased to beat."
Под лестницею Германн нашел дверь, которую отпер тем же ключом, и очутился в сквозном коридоре, выведшем его на улицу. В эту ночь явилась ко мне покойница баронесса фон-В*. Она была вся в белом, и сказала мне: «Здравствуйте, господин советник!»
At the end of the staircase he found another door, which his key opened, and he found himself in the corridor which led to the street.
Три дня после роковой ночи, в девять часов утра, Германн отправился в * монастырь, где должны были отпевать тело усопшей графини.
Three days after this fatal night, at nine o'clock in the morning, Hermann entered the convent where the last respects were to be paid to the mortal remains of the old Countess.
Не чувствуя раскаяния, он не мог однако совершенно заглушить голос совести, твердивший ему: ты убийца старухи! Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков. Он верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь, — и решился явиться на ее похороны, чтобы испросить у ней прощения.
He felt no remorse, though he could not deny to himself that he was the poor woman's assassin. Having no religion, he was, as usual in such cases, very superstitious; believing that the dead Countess might exercise a malignant influence on his life, he thought to appease her spirit by attending her funeral.
Церковь была полна. Германн насилу мог пробраться сквозь толпу народа. Гроб стоял на богатом катафалке под бархатным балдахином. Усопшая лежала в нем с руками, сложенными на груди, в кружевном чепце и в белом атласном платье.
The church was full of people, and it was difficult to get in. The body had been placed on a rich catafalque, beneath a canopy of velvet. The Countess was reposing in an open coffin, her hands joined on her breast, with a dress of white satin, and head-dress of lace.
Кругом стояли ее домашние: слуги в черных кафтанах с гербовыми лентами на плече, и со свечами в руках; родственники в глубоком трауре, — дети, внуки и правнуки. Никто не плакал;
Around the catafalque the family was assembled, the servants in black caftans with a knot of ribbons on the shoulder, exhibiting the colours of the Countess's coat of arms. Each of them held a wax candle in his hand. The relations, in deep mourning—children, grandchildren, and great-grandchildren—were all present; but none of them wept.
слезы были бы — une affectation. Графиня так была стара, что смерть ее никого не могла поразить, и что ее родственники давно смотрели на нее, как на отжившую.
To have shed tears would have looked like affectation. The Countess was so old that her death could have taken no one by surprise, and she had long been looked upon as already out of the world.
Молодой архиерей произнес надгробное слово. В простых и трогательных выражениях представил он мирное успение праведницы, которой долгие годы были тихим, умилительным приготовлением к христианской кончине.
The funeral sermon was delivered by a celebrated preacher. In a few simple, touching phrases he painted the final departure of the just, who had passed long years of contrite preparation for a Christian end.
«Ангел смерти обрел ее, — сказал оратор, — бодрствующую в помышлениях благих и в ожидании жениха полунощного». Служба совершилась с печальным приличием. Родственники первые пошли прощаться с телом.
The service concluded in the midst of respectful silence. Then the relations went towards the defunct to take a last farewell.
Потом двинулись и многочисленные гости, приехавшие поклониться той, которая так давно была участницею в их суетных увеселениях. После них и все домашние. Наконец приблизилась старая барская барыня, ровесница покойницы.
After them, in a long procession, all who had been invited to the ceremony bowed, for the last time, to her who for so many years had been a scarecrow at their entertainments. Finally came the Countess's household;
Две молодые девушки вели ее под руки. Она не в силах была поклониться до земли, — и одна пролила несколько слез, поцеловав холодную руку госпожи своей.
among them was remarked an old governess, of the same age as the deceased, supported by two women. She had not strength enough to kneel down, but tears flowed from her eyes, as she kissed the hand of her old mistress.
После нее Германн решился подойти ко гробу. Он поклонился в землю, и несколько минут лежал на холодном полу, усыпанном ельником. Наконец приподнялся, бледен как сама покойница, взошел на ступени катафалка и наклонился…
In his turn Hermann advanced towards the coffin. He knelt down for a moment on the flagstones, which were strewed with branches of yew. Then he rose, as pale as death, and walked up the steps of the catafalque.
В эту минуту показалось ему, что мертвая насмешливо взглянула на него, прищуривая одним глазом. Германн, поспешно подавшись назад, оступился, и навзничь грянулся об земь. Его подняли. В то же самое время Лизавету Ивановну вынесли в обмороке на паперть.
He bowed his head. But suddenly the dead woman seemed to be staring at him; and with a mocking look she opened and shut one eye. Hermann by a sudden movement started and fell backwards. Several persons hurried towards him. At the same moment, close to the church door, Lisabeta fainted.
Этот эпизод возмутил на несколько минут торжественность мрачного обряда. Между посетителями поднялся глухой ропот, а худощавый камергер, близкий родственник покойницы, шепнул на ухо стоящему подле него англичанину, что молодой офицер ее побочный сын, на что англичанин отвечал холодно: Oh? Целый день Германн был чрезвычайно расстроен.
Throughout the day, Hermann suffered from a strange indisposition.
Обедая в уединенном трактире, он, против обыкновения своего, пил очень много, в надежде заглушить внутреннее волнение. Но вино еще более горячило его воображение.
In a quiet restaurant, where he took his meals, he, contrary to his habit, drank a great deal of wine, with the object of stupefying himself. But the wine had no effect but to excite his imagination, and give fresh activity to the ideas with which he was preoccupied.
Возвратясь домой, он бросился, не раздеваясь, на кровать, и крепко заснул. Он проснулся уже ночью: луна озаряла его комнату. Он взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошел; он сел на кровать, и думал о похоронах старой графини.
He went home earlier than usual; lay down with his clothes on upon the bed, and fell into a leaden sleep. When he woke up it was night, and the room was lighted up by the rays of the moon. He looked at his watch; it was a quarter to three. He could sleep no more. He sat up on the bed and thought of the old Countess.
В это время кто-то с улицы взглянул к нему в окошко, — и тотчас отошел. Германн не обратил на то никакого внимания. Чрез минуту услышал он, что отпирали дверь в передней комнате.
At this moment someone in the street passed the window, looked into the room, and then went on. Hermann scarcely noticed it; but in another minute he heard the door of the ante-chamber open. He fell backwards.
Германн думал, что денщик его, пьяный по своему обыкновению, возвращался с ночной прогулки. Но он услышал незнакомую походку: кто-то ходил, тихо шаркая туфлями.
He thought that his orderly, drunk as usual, was returning from some nocturnal excursion; but the step was one to which he was not accustomed. Somebody seemed to be softly walking over the floor in slippers.
Дверь отворилась, вошла женщина в белом платье. Германн принял ее за свою старую кормилицу, и удивился, что могло привести ее в такую пору. Но белая женщина, скользнув, очутилась вдруг перед ним, — и Германн узнал графиню!
The door opened, and a woman, dressed entirely in white, entered the bedroom. Hermann thought it must be his old nurse, and he asked himself what she could want at that time of night. But the woman in white, crossing the room with a rapid step, was now at the foot of his bed, and Hermann recognised the Countess.
— Я пришла к тебе против своей воли, — сказала она твердым голосом: — но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка и туз выиграют тебе сряду, — но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил, и чтоб во всю жизнь уже после не играл. Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на моей воспитаннице Лизавете Ивановне…
"I come to you against my wish," she said in a firm voice. "I am forced to grant your prayer. Three, seven, ace, will win, if played one after the other; but you must not play more than one card in twenty-four hours, and afterwards as long as you live you must never touch a card again. I forgive you my death, on condition of your marrying my companion, Lisabeta Ivanovna."
С этим словом она тихо повернулась, пошла к дверям, и скрылась, шаркая туфлями. Германн слышал, как хлопнула дверь в сенях, и увидел, что кто-то опять поглядел к нему в окошко.
With these words she walked towards the door, and gliding with her slippers over the floor, disappeared. Hermann heard the door of the ante-chamber open, and soon afterwards saw a white figure pass along the street. It stopped for a moment before his window, as if to look at him.
Германн долго не мог опомниться. Он вышел в другую комнату. Денщик его спал на полу; Германн насилу его добудился. Денщик был пьян по обыкновению: от него нельзя было добиться никакого толку. Дверь в сени была заперта. Германн возвратился в свою комнату, засветил свечку, и записал свое видение.
Hermann remained for some time astounded. Then he got up and went into the next room. His orderly, drunk as usual, was asleep on the floor. He had much difficulty in waking him, and then could not obtain from him the least explanation. The door of the ante-chamber was locked. Hermann went back to his bedroom, and wrote down all the details of his vision.
— Ата́нде! — Как вы смели мне сказать ата́нде? — Ваше превосходительство, я сказал ата́нде-с! Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место.
Two fixed ideas can no more exist together in the moral world than in the physical two bodies can occupy the same place at the same time;
Тройка, семерка, туз — скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи. Тройка, семерка, туз — не выходили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: — Как она стройна!..
and "Three, seven, ace" soon drove away Hermann's recollection of the old Countess's last moments. "Three, seven, ace" were now in his head to the exclusion of everything else.
Настоящая тройка червонная. У него спрашивали: который час, он отвечал: — без пяти минут семерка. — Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз — преследовали его во сне, принимая все возможные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком.
They followed him in his dreams, and appeared to him under strange forms. Threes seemed to be spread before him like magnolias, sevens took the form of Gothic doors, and aces became gigantic spiders.
Все мысли его слились в одну, — воспользоваться тайной, которая дорого ему стоила. Он стал думать об отставке и о путешествии. Он хотел в открытых игрецких домах Парижа вынудить клад у очарованной фортуны.
His thoughts concentrated themselves on one single point. How was he to profit by the secret so dearly purchased? What if he applied for leave to travel? At Paris, he said to himself, he would find some gambling-house where, with his three cards, he could at once make his fortune.
Случай избавил его от хлопот. В Москве составилось общество богатых игроков, под председательством славного Чекалинского, проведшего весь век за картами и нажившего некогда миллионы, выигрывая векселя и проигрывая чистые деньги.
Chance soon came to his assistance. There was at Moscow a society of rich gamblers, presided over by the celebrated Tchekalinski, who had passed all his life playing at cards, and had amassed millions.
Долговременная опытность заслужила ему доверенность товарищей, а открытый дом, славный повар, ласковость и веселость приобрели уважение публики.
For while he lost silver only, he gained bank-notes. His magnificent house, his excellent kitchen, his cordial manners, had brought him numerous friends and secured for him general esteem.
Он приехал в Петербург. Молодежь к нему нахлынула, забывая балы для карт и предпочитая соблазны фараона обольщениям волокитства. Нарумов привез к нему Германна.
When he came to St. Petersburg, the young men of the capital filled his rooms, forsaking balls for his card-parties, and preferring the emotions of gambling to the fascinations of flirting. Hermann was taken to Tchekalinski by Naroumoff.
Они прошли ряд великолепных комнат, наполненных учтивыми официантами. Несколько генералов и тайных советников играли в вист; молодые люди сидели, развалясь на штофных диванах, ели мороженое и курили трубки.
They passed through a long suite of rooms, full of the most attentive, obsequious servants. The place was crowded. Generals and high officials were playing at whist; young men were stretched out on the sofas, eating ices and smoking long pipes.
В гостиной за длинным столом, около которого теснилось человек двадцать игроков, сидел хозяин и метал банк.
In the principal room at the head of a long table, around which were assembled a score of players, the master of the house held a faro bank.
Он был человек лет шестидесяти, самой почтенной наружности; голова покрыта была серебряной сединою; полное и свежее лицо изображало добродушие; глаза блистали, оживленные всегдашнею улыбкою. Нарумов представил ему Германна. Чекалинский дружески пожал ему руку, просил не церемониться, и продолжал метать.
He was a man of about sixty, with a sweet and noble expression of face, and hair white as snow. On his full, florid countenance might be read good humour and benevolence. His eyes shone with a perpetual smile. Naroumoff introduced Hermann. Tchekalinski took him by the hand, told him that he was glad to see him, that no one stood on ceremony in his house;
Талья длилась долго. На столе стояло более тридцати карт.
and then went on dealing. The deal occupied some time, and stakes were made on more than thirty cards.
Чекалинский останавливался после каждой прокидки, чтобы дать играющим время распорядиться, записывал проигрыш, учтиво вслушивался в их требования, еще учтивее отгибал лишний угол, загибаемый рассеянною рукою. Наконец талья кончилась. Чекалинский стасовал карты, и приготовился метать другую.
Tchekalinski waited patiently to allow the winners time to double their stakes, paid what he had lost, listened politely to all observations, and, more politely still, put straight the corners of cards, when in a fit of absence some one had taken the liberty of turning them down. At last when the game was at an end, Tchekalinski collected the cards, shuffled them again, had them cut, and then dealt anew.
— Позвольте поставить карту, — сказал Германн, протягивая руку из-за толстого господина, тут же понтировавшего. Чекалинский улыбнулся и поклонился, молча, в знак покорного согласия. Нарумов, смеясь поздравил Германна с разрешением долговременного поста, и пожелал ему счастливого начала.
"Will you allow me to take a card?" said Hermann, stretching out his arm above a fat man who occupied nearly the whole of one side of the table. Tchekalinski, with a gracious smile, bowed in consent. Naroumoff complimented Hermann, with a laugh, on the cessation of the austerity by which his conduct had hitherto been marked, and wished him all kinds of happiness on the occasion of his first appearance in the character of a gambler.
— Идет! — сказал Германн, надписав мелом куш над своею картою. — Сколько-с? — спросил, прищуриваясь, банкомет: — извините-с, я не разгляжу. — Сорок семь тысяч, — отвечал Германн.
"There!" said Hermann, after writing some figures on the back of his card. "How much?" asked the banker, half closing his eyes. "Excuse me, I cannot see." "Forty-seven thousand roubles," said Hermann.
При этих словах, все головы обратились мгновенно, и все глаза устремились на Германна. — Он с ума сошел! — подумал Нарумов. — Позвольте заметить вам, — сказал Чекалинский с неизменной своею улыбкою, что игра ваша сильна: — никто более двух сот семидесяти пяти семпелем здесь еще не ставил.
Every one's eyes were directed toward the new player. "He has lost his head," thought Naroumoff. "Allow me to point out to you," said Tchekalinski, with his eternal smile, "that you are playing rather high. We never put down here, as a first stake, more than a hundred and seventy-five roubles."
— Что ж? — возразил Германн: — бьете вы мою карту или нет?
"Very well," said Hermann; "but do you accept my stake or not?"
Чекалинский поклонился с видом того же смиренного согласия. — Я хотел только вам доложить, — сказал он, — что, будучи удостоен доверенности товарищей, я не могу метать иначе, как на чистые деньги. С моей стороны я конечно уверен, что довольно вашего слова, но для порядка игры и счетов, прошу вас поставить деньги на карту.
Tchekalinski bowed in token of acceptation. "I only wish to point out to you," he said, "that although I am perfectly sure of my friends, I can only play against ready money. I am quite convinced that your word is as good as gold; but to keep up the rules of the game, and to facilitate calculations, I should be obliged to you if you would put the money on your card."
Германн вынул из кармана банковый билет, и подал его Чекалинскому, который, бегло посмотрев его, положил на Германнову карту. Он стал метать. Направо легла девятка, налево тройка.
Hermann took a bank-note from his pocket and handed it to Tchekalinski, who, after examining it with a glance, placed it on Hermann's card. Then he began to deal. He turned up on the right a ten, and on the left a three.
— Выиграла! — сказал Германн, показывая свою карту. Между игроками поднялся шёпот. Чекалинский нахмурился, но улыбка тотчас возвратилась на его лицо. — Изволите получить? — спросил он Германна.
"I win," said Hermann, exhibiting his three. A murmur of astonishment ran through the assembly. The banker knitted his eyebrows, but speedily his face resumed its everlasting smile. "Shall I settle at once?" he asked.
— Сделайте одолжение. Чекалинский вынул из кармана несколько банковых билетов, и тотчас расчелся. Германн принял свои деньги и отошел от стола. Нарумов не мог опомниться. Германн выпил стакан лимонаду и отправился домой.
"If you will be kind enough to do so," said Hermann. Tchekalinski took a bundle of bank-notes from his pocket-book, and paid. Hermann pocketed his winnings and left the table. Naroumoff was lost in astonishment. Hermann drank a glass of lemonade and went home.
На другой день вечером, он опять явился у Чекалинского. Хозяин метал. Германн подошел к столу; понтеры тотчас дали ему место. Чекалинский ласково ему поклонился. Германн дождался новой тальи, поставил карту, положив на нее свои сорок семь тысяч и вчерашний выигрыш.
The next evening he returned to the house. Tchekalinski again held the bank. Hermann went to the table, and this time the players hastened to make room for him. Tchekalinski received him with a most gracious bow. Hermann waited, took a card, and staked on it his forty-seven thousand roubles, together with the like sum which he had gained the evening before.
Чекалинский стал метать. Валет выпал направо, семерка налево. Германн открыл семерку. Все ахнули. Чекалинский видимо смутился. Он отсчитал девяноста четыре тысячи и передал Германну. Германн принял их с хладнокровием, и в ту же минуту удалился.
Tchekalinski began to deal. He turned up on the right a knave, and on the left a seven. Hermann exhibited a seven. There was a general exclamation. Tchekalinski was evidently ill at ease, but he counted out the ninety-four thousand roubles to Hermann, who took them in the calmest manner, rose from the table, and went away.
В следующий вечер Германн явился опять у стола. Все его ожидали. Генералы и тайные советники оставили свой вист, чтоб видеть игру столь необыкновенную. Молодые офицеры соскочили с диванов;
The next evening, at the accustomed hour, he again appeared. Everyone was expecting him. Generals and high officials had left their whist to watch this extraordinary play. The young officers had quitted their sofas, and even the servants of the house pressed round the table.
все официанты собрались в гостиной. Все обступили Германна. Прочие игроки не поставили своих карт, с нетерпением ожидая, чем он кончит. Германн стоял у стола, готовясь один понтировать противу бледного, но всё улыбающегося, Чекалинского.
When Hermann took his seat, the other players ceased to stake, so impatient were they to see him have it out with the banker, who, still smiling, watched the approach of his antagonist and prepared to meet him.
Каждый распечатал колоду карт. Чекалинский стасовал. Германн снял, и поставил свою карту, покрыв ее кипой банковых билетов. Это похоже было на поединок. Глубокое молчание царствовало кругом.
Each of them untied at the same time a pack of cards. Tchekalinski shuffled, and Hermann cut. Then the latter took up a card and covered it with a heap of banknotes. It was like the preliminaries of a duel. A deep silence reigned through the room.
Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз. — Туз выиграл! — сказал Германн, и открыл свою карту. — Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский.
Tchekalinski took up the cards with trembling hands and dealt. On one side he put down a queen and on the other side an ace. "Ace wins," said Hermann. "HE SAW BEFORE HIM A QUEEN OF SPADES." "No. Queen loses," said Tchekalinski.
Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться. В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его…
Hermann looked. Instead of ace, he saw a queen of spades before him. He could not trust his eyes! And now as he gazed, in fascination, on the fatal card, he fancied that he saw the queen of spades open and then close her eye, while at the same time she gave a mocking smile. He felt a thrill of nameless horror.
— Старуха! — закричал он в ужасе. Чекалинский потянул к себе проигранные билеты. Германн стоял неподвижно. Когда отошел он от стола, поднялся шумный говор. — Славно спонтировал! говорили игроки. — Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом.
The queen of spades resembled the dead Countess! Hermann is now at the Oboukhoff Asylum, room No. 17 —— a hopeless madman!
Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17 нумере, не отвечает ни на какие вопросы, и бормочет необыкновенно скоро: — Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..
He answers no questions which we put to him. Only he mumbles to himself without cessation, "Three, seven, ace; three, seven, queen!"
