На другой день к завтраку подавали очень вкусные пирожки, раков и бараньи котлеты; и пока ели, приходил наверх повар Никанор справиться, что гости желают к обеду. Это был человек среднего роста, с пухлым лицом и маленькими глазами, бритый, и казалось, что усы у него были не бриты, а выщипаны.
At lunch next day there were very nice pies, crayfish, and mutton cutlets; and while we were eating, Nikanor, the cook, came up to ask what the visitors would like for dinner. He was a man of medium height, with a puffy face and little eyes;
Алехин рассказал, что красивая Пелагея была влюблена в этого повара. Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так.
he was close-shaven, and it looked as though his moustaches had not been shaved, but had been pulled out by the roots. Alehin told us that the beautiful Pelagea was in love with this cook. As he drank and was of a violent character, she did not want to marry him, but was willing to live with him without.
Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала, и тогда Алехин и прислуга не уходили из дому, чтобы защитить ее в случае надобности.
He was very devout, and his religious convictions would not allow him to "live in sin"; he insisted on her marrying him, and would consent to nothing else, and when he was drunk he used to abuse her and even beat her. Whenever he got drunk she used to hide upstairs and sob, and on such occasions Alehin and the servants stayed in the house to be ready to defend her in case of necessity.
Стали говорить о любви.
We began talking about love.
— Как зарождается любовь, — сказал Алехин, — почему Пелагея не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по ее душевным и внешним качествам, а полюбила именно Никанора, этого мурло, — тут у нас все зовут его мурлом, — поскольку в любви важны вопросы личного счастья — всё это неизвестно и обо всем этом можно трактовать как угодно.
"How love is born," said Alehin, "why Pelagea does not love somebody more like herself in her spiritual and external qualities, and why she fell in love with Nikanor, that ugly snout—we all call him 'The Snout'—how far questions of personal happiness are of consequence in love—all that is unknown;
До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», всё же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными.
one can take what view ones likes of it. So far only one incontestable truth has been uttered about love: 'This is a great mystery.'
То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и самое лучшее, по-моему, — это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай.
Everything else that has been written or said about love is not a conclusion, but only a statement of questions which have remained unanswered. The explanation which would seem to fit one case does not apply in a dozen others, and the very best thing, to my mind, would be to explain every case individually without attempting to generalize. We ought, as the doctors say, to individualize each case."
— Совершенно верно, — согласился Буркин.
"Perfectly true," Burkin assented.
— Мы, русские, порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения. Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают ее розами, соловьями, мы же, русские, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и притом выбираем из них самые неинтересные.
"We Russians of the educated class have a partiality for these questions that remain unanswered. Love is usually poeticized, decorated with roses, nightingales;
В Москве, когда я еще был студентом, у меня была подруга жизни, милая дама, которая всякий раз, когда я держал ее в объятиях, думала о том, сколько я буду выдавать ей в месяц и почем теперь говядина за фунт.
we Russians decorate our loves with these momentous questions, and select the most uninteresting of them, too. In Moscow, when I was a student, I had a friend who shared my life, a charming lady, and every time I took her in my arms she was thinking what I would allow her a month for housekeeping and what was the price of beef a pound.
Так и мы, когда любим, то не перестаем задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему поведет эта любовь и так далее. Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворяет, раздражает — это я знаю.
In the same way, when we are in love we are never tired of asking ourselves questions: whether it is honourable or dishonourable, sensible or stupid, what this love is leading up to, and so on. Whether it is a good thing or not I don't know, but that it is in the way, unsatisfactory, and irritating, I do know."
Было похоже, что он хочет что-то рассказать. У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали.
It looked as though he wanted to tell some story. People who lead a solitary existence always have something in their hearts which they are eager to talk about.
В городе холостяки нарочно ходят в баню и в рестораны, чтобы только поговорить, и иногда рассказывают банщикам или официантам очень интересные истории, в деревне же обыкновенно они изливают душу перед своими гостями. Теперь в окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую погоду некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рассказывать и слушать.
In town bachelors visit the baths and the restaurants on purpose to talk, and sometimes tell the most interesting things to bath attendants and waiters; in the country, as a rule, they unbosom themselves to their guests. Now from the window we could see a grey sky, trees drenched in the rain; in such weather we could go nowhere, and there was nothing for us to do but to tell stories and to listen.
— Я живу в Софьине и занимаюсь хозяйством уже давно, — начал Алехин, — с тех пор, как кончил в университете.
"I have lived at Sofino and been farming for a long time," Alehin began, "ever since I left the University. I am an idle gentleman by education, a studious person by disposition;
По воспитанию я белоручка, по наклонностям — кабинетный человек, но на имении, когда я приехал сюда, был большой долг, а так как отец мой задолжал отчасти потому, что много тратил на мое образование, то я решил, что не уеду отсюда и буду работать, пока не уплачу этого долга.
but there was a big debt owing on the estate when I came here, and as my father was in debt partly because he had spent so much on my education, I resolved not to go away, but to work till I paid off the debt.
Я решил так и начал тут работать, признаюсь, не без некоторого отвращения.
I made up my mind to this and set to work, not, I must confess, without some repugnance.
Здешняя земля дает не много, и, чтобы сельское хозяйство было не в убыток, нужно пользоваться трудом крепостных или наемных батраков, что почти одно и то же, или же вести свое хозяйство на крестьянский лад, то есть работать в поле самому, со своей семьей.
The land here does not yield much, and if one is not to farm at a loss one must employ serf labour or hired labourers, which is almost the same thing, or put it on a peasant footing—that is, work the fields oneself and with one's family.
Середины тут нет. Но я тогда не вдавался в такие тонкости. Я не оставлял в покое ни одного клочка земли, я сгонял всех мужиков и баб из соседних деревень, работа у меня тут кипела неистовая;
There is no middle path. But in those days I did not go into such subtleties. I did not leave a clod of earth unturned; I gathered together all the peasants, men and women, from the neighbouring villages;
я сам тоже пахал, сеял, косил и при этом скучал и брезгливо морщился, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы; тело мое болело, и я спал на ходу.
the work went on at a tremendous pace. I myself ploughed and sowed and reaped, and was bored doing it, and frowned with disgust, like a village cat driven by hunger to eat cucumbers in the kitchen-garden. My body ached, and I slept as I walked.
В первое время мне казалось, что эту рабочую жизнь я могу легко помирить со своими культурными привычками; для этого стоит только, думал я, держаться в жизни известного внешнего порядка.
At first it seemed to me that I could easily reconcile this life of toil with my cultured habits; to do so, I thought, all that is necessary is to maintain a certain external order in life.
Я поселился тут наверху, в парадных комнатах, и завел так, что после завтрака и обеда мне подавали кофе с ликерами и, ложась спать, я читал на ночь «Вестник Европы».
I established myself upstairs here in the best rooms, and ordered them to bring me there coffee and liquor after lunch and dinner, and when I went to bed I read every night the Vyestnik Evropi.
Но как-то пришел наш батюшка, отец Иван, и в один присест выпил все мои ликеры;
But one day our priest, Father Ivan, came and drank up all my liquor at one sitting; and the Vyestnik Evropi went to the priest's daughters;
и «Вестник Европы» пошел тоже к поповнам, так как летом, особенно во время покоса, я не успевал добраться до своей постели и засыпал в сарае в санях или где-нибудь в лесной сторожке — какое уж тут чтение?
as in the summer, especially at the haymaking, I did not succeed in getting to my bed at all, and slept in the sledge in the barn, or somewhere in the forester's lodge, what chance was there of reading?
Я мало-помалу перебрался вниз, стал обедать в людской кухне, и из прежней роскоши у меня осталась только вся эта прислуга, которая еще служила моему отцу и которую уволить мне было бы больно.
Little by little I moved downstairs, began dining in the servants' kitchen, and of my former luxury nothing is left but the servants who were in my father's service, and whom it would be painful to turn away.
В первые же годы меня здесь выбрали в почетные мировые судьи. Кое-когда приходилось наезжать в город и принимать участие в заседаниях съезда и окружного суда, и это меня развлекало.
In the first years I was elected here an honourary justice of the peace. I used to have to go to the town and take part in the sessions of the congress and of the circuit court, and this was a pleasant change for me.
Когда поживешь здесь безвыездно месяца два-три, особенно зимой, то в конце концов начинаешь тосковать по черном сюртуке. А в окружном суде были и сюртуки, и мундиры, и фраки, всё юристы, люди, получившие общее образование;
When you live here for two or three months without a break, especially in the winter, you begin at last to pine for a black coat. And in the circuit court there were frock-coats, and uniforms, and dress- coats, too, all lawyers, men who have received a general education;
было с кем поговорить. После спанья в санях, после людской кухни сидеть в кресле, в чистом белье, в легких ботинках, с цепью на груди — это такая роскошь!
I had some one to talk to. After sleeping in the sledge and dining in the kitchen, to sit in an arm-chair in clean linen, in thin boots, with a chain on one's waistcoat, is such luxury!
В городе меня принимали радушно, я охотно знакомился. И из всех знакомств самым основательным и, правду сказать, самым приятным для меня было знакомство с Лугановичем, товарищем председателя окружного суда.
I received a warm welcome in the town. I made friends eagerly. And of all my acquaintanceships the most intimate and, to tell the truth, the most agreeable to me was my acquaintance with Luganovitch, the vice-president of the circuit court.
Его вы знаете оба: милейшая личность. Это было как раз после знаменитого дела поджигателей; разбирательство продолжалось два дня, мы были утомлены. Луганович посмотрел на меня и сказал:
You both know him: a most charming personality. It all happened just after a celebrated case of incendiarism; the preliminary investigation lasted two days; we were exhausted. Luganovitch looked at me and said:
— Знаете что? Пойдемте ко мне обедать.
'Look here, come round to dinner with me.'
Это было неожиданно, так как с Лугановичем я был знаком мало, только официально, и ни разу у него не был. Я только на минутку зашел к себе в номер, чтобы переодеться, и отправился на обед.
This was unexpected, as I knew Luganovitch very little, only officially, and I had never been to his house. I only just went to my hotel room to change and went off to dinner.
И тут мне представился случай познакомиться с Анной Алексеевной, женой Лугановича. Тогда она была еще очень молода, не старше двадцати двух лет, и за полгода до того у нее родился первый ребенок.
And here it was my lot to meet Anna Alexyevna, Luganovitch's wife. At that time she was still very young, not more than twenty-two, and her first baby had been born just six months before.
Дело прошлое, и теперь бы я затруднился определить, что, собственно, в ней было такого необыкновенного, что мне так понравилось в ней, тогда же за обедом для меня всё было неотразимо ясно;
It is all a thing of the past; and now I should find it difficult to define what there was so exceptional in her, what it was in her attracted me so much; at the time, at dinner, it was all perfectly clear to me.
я видел женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой я раньше никогда не встречал; и сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери.
I saw a lovely young, good, intelligent, fascinating woman, such as I had never met before; and I felt her at once some one close and already familiar, as though that face, those cordial, intelligent eyes, I had seen somewhere in my childhood, in the album which lay on my mother's chest of drawers.
В деле поджигателей обвинили четырех евреев, признали шайку и, по-моему, совсем неосновательно. За обедом я очень волновался, мне было тяжело, и уж не помню, что я говорил, только Анна Алексеевна всё покачивала головой и говорила мужу:
Four Jews were charged with being incendiaries, were regarded as a gang of robbers, and, to my mind, quite groundlessly. At dinner I was very much excited, I was uncomfortable, and I don't know what I said, but Anna Alexyevna kept shaking her head and saying to her husband:
— Дмитрий, как же это так? Луганович — это добряк, один из тех простодушных людей, которые крепко держатся мнения, что раз человек попал под суд, то, значит, он виноват, и что выражать сомнение в правильности приговора можно не иначе, как в законном порядке, на бумаге, но никак не за обедом и не в частном разговоре.
'Dmitry, how is this?' Luganovitch is a good-natured man, one of those simple-hearted people who firmly maintain the opinion that once a man is charged before a court he is guilty, and to express doubt of the correctness of a sentence cannot be done except in legal form on paper, and not at dinner and in private conversation.
— Мы с вами не поджигали, — говорил он мягко, — и вот нас же не судят, не сажают в тюрьму.
'You and I did not set fire to the place,' he said softly, 'and you see we are not condemned, and not in prison.'
И оба, муж и жена, старались, чтобы я побольше ел и пил; по некоторым мелочам, по тому, например, как оба они вместе варили кофе, и по тому, как они понимали друг друга с полуслов, я мог заключить, что живут они мирно, благополучно и что они рады гостю.
And both husband and wife tried to make me eat and drink as much as possible. From some trifling details, from the way they made the coffee together, for instance, and from the way they understood each other at half a word, I could gather that they lived in harmony and comfort, and that they were glad of a visitor.
После обеда играли на рояле в четыре руки, потом стало темно, и я уехал к себе. Это было в начале весны. Затем всё лето провел я в Софьине безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни; я не думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе.
After dinner they played a duet on the piano; then it got dark, and I went home. That was at the beginning of spring. After that I spent the whole summer at Sofino without a break, and I had no time to think of the town, either, but the memory of the graceful fair-haired woman remained in my mind all those days; I did not think of her, but it was as though her light shadow were lying on my heart.
Позднею осенью в городе был спектакль с благотворительной целью. Вхожу я в губернаторскую ложу (меня пригласили туда в антракте), смотрю — рядом с губернаторшей Анна Алексеевна, и опять то же самое неотразимое, бьющее впечатление красоты и милых, ласковых глаз, и опять то же чувство близости.
In the late autumn there was a theatrical performance for some charitable object in the town. I went into the governor's box (I was invited to go there in the interval);
Мы сидели рядом, потом ходили в фойе. — Вы похудели, — сказала она. — Вы были больны?
I looked, and there was Anna Alexyevna sitting beside the governor's wife; and again the same irresistible, thrilling impression of beauty and sweet, caressing eyes, and again the same feeling of nearness. We sat side by side, then went to the foyer. 'You've grown thinner,' she said; 'have you been ill?'
— Да. У меня простужено плечо, и в дождливую погоду я дурно сплю.
'Yes, I've had rheumatism in my shoulder, and in rainy weather I can't sleep.'
— У вас вялый вид. Тогда, весной, когда вы приходили обедать, вы были моложе, бодрее. Вы тогда были воодушевлены и много говорили, были очень интересны, и, признаюсь, я даже увлеклась вами немножко. Почему-то часто в течение лета вы приходили мне на память и сегодня, когда я собиралась в театр, мне казалось, что я вас увижу.
'You look dispirited. In the spring, when you came to dinner, you were younger, more confident. You were full of eagerness, and talked a great deal then; you were very interesting, and I really must confess I was a little carried away by you. For some reason you often came back to my memory during the summer, and when I was getting ready for the theatre today I thought I should see you.'
И она засмеялась. — Но сегодня у вас вялый вид, — повторила она. — Это вас старит.
And she laughed. 'But you look dispirited today,' she repeated; 'it makes you seem older.'
На другой день я завтракал у Лугановичей; после завтрака они поехали к себе на дачу, чтобы распорядиться там насчет зимы, и я с ними.
"The next day I lunched at the Luganovitchs'. After lunch they drove out to their summer villa, in order to make arrangements there for the winter, and I went with them.
С ними же вернулся в город и в полночь пил у них чай в тихой, семейной обстановке, когда горел камин и молодая мать всё уходила взглянуть, спит ли ее девочка. И после этого в каждый свой приезд я непременно бывал у Лугановичей. Ко мне привыкли, и я привык. Обыкновенно входил я без доклада, как свой человек.
I returned with them to the town, and at midnight drank tea with them in quiet domestic surroundings, while the fire glowed, and the young mother kept going to see if her baby girl was asleep. And after that, every time I went to town I never failed to visit the Luganovitchs. They grew used to me, and I grew used to them. As a rule I went in unannounced, as though I were one of the family.
— Кто там? — слышался из дальних комнат протяжный голос, который казался мне таким прекрасным. — Это Павел Константиныч, — отвечала горничная или няня. Анна Алексеевна выходила ко мне с озабоченным лицом и всякий раз спрашивала:
'Who is there?' I would hear from a faraway room, in the drawling voice that seemed to me so lovely. 'It is Pavel Konstantinovitch,' answered the maid or the nurse. "Anna Alexyevna would come out to me with an anxious face, and would ask every time:
— Почему вас так долго не было? Случилось что-нибудь?
'Why is it so long since you have been? Has anything happened?'
Ее взгляд, изящная, благородная рука, которую она подавала мне, ее домашнее платье, прическа, голос, шаги всякий раз производили на меня всё то же впечатление чего-то нового, необыкновенного в моей жизни и важного.
"Her eyes, the elegant refined hand she gave me, her indoor dress, the way she did her hair, her voice, her step, always produced the same impression on me something new and extraordinary in my life, and very important.
Мы беседовали подолгу и подолгу молчали, думая каждый о своем, или же она играла мне на рояле. Если же никого не было дома, то я оставался и ждал, разговаривал с няней, играл с ребенком или же в кабинете лежал на турецком диване и читал газету, а когда Анна Алексеевна возвращалась, то я встречал ее в передней, брал от нее все ее покупки, и почему-то всякий раз эти покупки я нес с такою любовью, с таким торжеством, точно мальчик.
We talked together for hours, were silent, thinking each our own thoughts, or she played for hours to me on the piano. If there were no one at home I stayed and waited, talked to the nurse, played with the child, or lay on the sofa in the study and read;
Есть пословица: не было у бабы хлопот, так купила порося. Не было у Лугановичей хлопот, так подружились они со мной.
and when Anna Alexyevna came back I met her in the hall, took all her parcels from her, and for some reason I carried those parcels every time with as much love, with as much solemnity, as a boy. There is a proverb that if a peasant woman has no troubles she will buy a pig. The Luganovitchs had no troubles, so they made friends with me.
Если я долго не приезжал в город, то, значит, я был болен или что-нибудь случилось со мной, и они оба сильно беспокоились.
If I did not come to the town I must be ill or something must have happened to me, and both of them were extremely anxious.
Они беспокоились, что я, образованный человек, знающий языки, вместо того, чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живу в деревне, верчусь как белка в колесе, много работаю, но всегда без гроша.
They were worried that I, an educated man with a knowledge of languages, should, instead of devoting myself to science or literary work, live in the country, rush round like a squirrel in a rage, work hard with never a penny to show for it.
Им казалось, что я страдаю и если я говорю, смеюсь, ем, то только для того, чтобы скрыть свои страдания, и даже в веселые минуты, когда мне было хорошо, я чувствовал на себе их пытливые взгляды.
They fancied that I was unhappy, and that I only talked, laughed, and ate to conceal my sufferings, and even at cheerful moments when I felt happy I was aware of their searching eyes fixed upon me.
Они были особенно трогательны, когда мне в самом деле приходилось тяжело, когда меня притеснял какой-нибудь кредитор или не хватало денег для срочного платежа; оба, муж и жена, шептались у окна, потом он подходил ко мне и с серьезным лицом говорил:
They were particularly touching when I really was depressed, when I was being worried by some creditor or had not money enough to pay interest on the proper day. The two of them, husband and wife, would whisper together at the window; then he would come to me and say with a grave face:
— Если вы, Павел Константиныч, в настоящее время нуждаетесь в деньгах, то я и жена просим вас не стесняться и взять у нас.
'If you really are in need of money at the moment, Pavel Konstantinovitch, my wife and I beg you not to hesitate to borrow from us.'
И уши краснели у него от волнения. А случалось, что точно так же, пошептавшись у окна, он подходил ко мне, с красными ушами, и говорил: — Я и жена убедительно просим вас принять от нас вот этот подарок.
And he would blush to his ears with emotion. And it would happen that, after whispering in the same way at the window, he would come up to me, with red ears, and say: 'My wife and I earnestly I beg you to accept this present.'
И подавал запонки, портсигар или лампу, и я за это присылал им из деревни битую птицу, масло и цветы. Кстати сказать, оба они были состоятельные люди. В первое время я часто брал взаймы и был не особенно разборчив, брал, где только возможно, но никакие силы не заставили бы меня взять у Лугановичей. Да что говорить об этом!
And he would give me studs, a cigar-case, or a lamp, and I would send them game, butter, and flowers from the country. They both, by the way, had considerable means of their own. In early days I often borrowed money, and was not very particular about it—borrowed wherever I could—but nothing in the world have induced me to borrow from the Luganovitchs. But why talk of it?
Я был несчастлив.
I was unhappy. At home, in the fields, in the barn, I thought of her;
И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней, я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет), имеет от него детей, — понять тайну этого неинтересного человека, добряка, простяка, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безучастным выражением, точно его привели сюда продавать, который верит, однако, в свое право быть счастливым, иметь от нее детей;
I tried to understand the mystery of a beautiful, intelligent young woman's marrying some one so uninteresting, almost an old man (her husband was over forty), and having children by him;
и я всё старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.
to understand the mystery of this uninteresting, good, simple-hearted man, who argued with such wearisome good sense, at balls and evening parties kept near the more solid people, looking listless and superfluous, with a submissive, uninterested expression, as though he had been brought there for sale, who yet believed in his right to be happy, to have children by her; and I kept trying to understand why she had met him first and not me, and why such a terrible mistake in our lives need have happened.
А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду.
And when I went to the town I saw every time from her eyes that she was expecting me, and she would confess to me herself that she had had a peculiar feeling all that day guessed that I should come.
Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим.
We talked a long time, and were silent, yet we did not confess our love to each other, but timidly and jealously concealed it. We were afraid of everything that might reveal our secret to ourselves.
Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею;
I loved her tenderly, deeply, but I reflected and kept asking myself what our love could lead to if we had not the strength to fight against it.
мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили.
It seemed to be incredible that my gentle, sad love could all at once coarsely break up the even tenor of the life of her husband, her children, and all the household in which I was so loved and trusted.
Честно ли это? Она пошла бы за мной, но куда? Куда бы я мог увести ее? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым ученым, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в другую такую же или еще более будничную.
Would it be honourable? She would go away with me, but where? Where could I take her? It would have been a different matter if I had had a beautiful, interesting life—if, for instance, I had been struggling for the emancipation of my country, or had been a celebrated man of science, an artist or a painter;
И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?
but as it was it would mean taking her from one everyday humdrum life to another as humdrum or perhaps more so. And how long would our happiness last? What would happen to her in case I was ill, in case I died, or if we simply grew cold to one another?
И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях, о своей матери, которая любила ее мужа, как сына.
And she apparently reasoned in the same way. She thought of her husband, her children, and of her mother, who loved the husband like a son.
Если б она отдалась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в ее положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно.
If she abandoned herself to her feelings she would have to lie, or else to tell the truth, and in her position either would have been equally terrible and inconvenient.
И ее мучил вопрос: принесет ли мне счастье ее любовь, не осложнит ли она моей жизни, и без того тяжелой, полной всяких несчастий?
And she was tormented by the question whether her love would bring me happiness—would she not complicate my life, which, as it was, was hard enough and full of all sorts of trouble?
Ей казалось, что она уже недостаточно молода для меня, недостаточно трудолюбива и энергична, чтобы начать новую жизнь, и она часто говорила с мужем о том, что мне нужно жениться на умной, достойной девушке, которая была бы хорошей хозяйкой, помощницей, — и тотчас же добавляла, что во всем городе едва ли найдется такая девушка.
She fancied she was not young enough for me, that she was not industrious nor energetic enough to begin a new life, and she often talked to her husband of the importance of my marrying a girl of intelligence and merit who would be a capable housewife and a help to me—and she would immediately add that it would be difficult to find such a girl in the whole town.
Между тем годы шли. У Анны Алексеевны было уже двое детей. Когда я приходил к Лугановичам, прислуга улыбалась приветливо, дети кричали, что пришел дядя Павел Константиныч, и вешались мне на шею;
Meanwhile the years were passing. Anna Alexyevna already had two children. When I arrived at the Luganovitchs' the servants smiled cordially, the children shouted that Uncle Pavel Konstantinovitch had come, and hung on my neck;
все радовались. Не понимали, что делалось в моей душе, и думали, что я тоже радуюсь. Все видели во мне благородное существо.
every one was overjoyed. They did not understand what was passing in my soul, and thought that I, too, was happy. Every one looked on me as a noble being.
И взрослые и дети чувствовали, что по комнате ходит благородное существо, и это вносило в их отношения ко мне какую-то особую прелесть, точно в моем присутствии и их жизнь была чище и красивее.
And grown-ups and children alike felt that a noble being was walking about their rooms, and that gave a peculiar charm to their manner towards me, as though in my presence their life, too, was purer and more beautiful.
Я и Анна Алексеевна ходили вместе в театр, всякий раз пешком; мы сидели в креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из ее рук бинокль и в это время чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга, но, по какому-то странному недоразумению, выйдя из театра, мы всякий раз прощались и расходились, как чужие.
Anna Alexyevna and I used to go to the theatre together, always walking there; we used to sit side by side in the stalls, our shoulders touching. I would take the opera-glass from her hands without a word,
В городе уже говорили о нас бог знает что, но из всего, что говорили, не было ни одного слова правды.
and feel at that minute that she was near me, that she was mine, that we could not live without each other; but by some strange misunderstanding, when we came out of the theatre we always said good- bye and parted as though we were strangers. Goodness knows what people were saying about us in the town already, but there was not a word of truth in it all!
В последние годы Анна Алексеевна стала чаще уезжать то к матери, то к сестре; у нее уже бывало дурное настроение, являлось сознание неудовлетворенной, испорченной жизни, когда не хотелось видеть ни мужа, ни детей. Она уже лечилась от расстройства нервов.
In the latter years Anna Alexyevna took to going away for frequent visits to her mother or to her sister; she began to suffer from low spirits, she began to recognize that her life was spoilt and unsatisfied, and at times she did not care to see her husband nor her children. She was already being treated for neurasthenia.
Мы молчали и всё молчали, а при посторонних она испытывала какое-то странное раздражение против меня; о чем бы я ни говорил, она не соглашалась со мной, и если я спорил, то она принимала сторону моего противника. Когда я ронял что-нибудь, то она говорила холодно:
We were silent and still silent, and in the presence of outsiders she displayed a strange irritation in regard to me; whatever I talked about, she disagreed with me, and if I had an argument she sided with my opponent. If I dropped anything, she would say coldly:
— Поздравляю вас. Если, идя с ней в театр, я забывал взять бинокль, то потом она говорила: — Я так и знала, что вы забудете.
'I congratulate you.' If I forgot to take the opera-glass when we were going to the theatre, she would say afterwards: 'I knew you would forget it.'
К счастью или к несчастью, в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно. Наступило время разлуки, так как Лугановича назначили председателем в одной из западных губерний.
"Luckily or unluckily, there is nothing in our lives that does not end sooner or later. The time of parting came, as Luganovitch was appointed president in one of the western provinces.
Нужно было продавать мебель, лошадей, дачу. Когда ездили на дачу и потом возвращались и оглядывались, чтобы в последний раз взглянуть на сад, на зеленую крышу, то было всем грустно, и я понимал, что пришла пора прощаться не с одной только дачей.
They had to sell their furniture, their horses, their summer villa. When they drove out to the villa, and afterwards looked back as they were going away, to look for the last time at the garden, at the green roof, every one was sad, and I realized that I had to say good-bye not only to the villa.
Было решено, что в конце августа мы проводим Анну Алексеевну в Крым, куда посылали ее доктора, а немного погодя уедет Луганович с детьми в свою западную губернию.
It was arranged that at the end of August we should see Anna Alexyevna off to the Crimea, where the doctors were sending her, and that a little later Luganovitch and the children would set off for the western province.
Мы провожали Анну Алексеевну большой толпой. Когда она уже простилась с мужем и детьми и до третьего звонка оставалось одно мгновение, я вбежал к ней в купе, чтобы положить на полку одну из ее корзинок, которую она едва не забыла;
"We were a great crowd to see Anna Alexyevna off. When she had said good-bye to her husband and her children and there was only a minute left before the third bell, I ran into her compartment to put a basket, which she had almost forgotten, on the rack, and I had to say good-bye.
и нужно было проститься. Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз;
When our eyes met in the compartment our spiritual fortitude deserted us both; I took her in my arms, she pressed her face to my breast, and tears flowed from her eyes.
целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, — о, как мы были с ней несчастны! — я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить.
Kissing her face, her shoulders, her hands wet with tears—oh, how unhappy were!—I confessed my love for her, and with a burning pain in my heart I realized how unnecessary, how petty, and how deceptive all that had hindered us from loving was.
Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.
I understood that when you love you must either, in your reasonings about that love, start from what is highest, from what is more important than happiness or unhappiness, sin or virtue in their accepted meaning, or you must not reason at all.
Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались — навсегда. Поезд уже шел. Я сел в соседнем купе, — оно было пусто, — и до первой станции сидел тут и плакал. Потом пошел к себе в Софьино пешком…
"I kissed her for the last time, pressed her hand, and parted for ever. The train had already started. I went into the next compartment—it was empty—and until I reached the next station I sat there crying. Then I walked home to Sofino...."
Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. Буркин и Иван Иваныч вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало.
While Alehin was telling his story, the rain left off and the sun came out. Burkin and Ivan Ivanovitch went out on the balcony, from which there was a beautiful view over the garden and the mill-pond, which was shining now in the sunshine like a mirror.
Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной;
They admired it, and at the same time they were sorry that this man with the kind, clever eyes, who had told them this story with such genuine feeling, should be rushing round and round this huge estate like a squirrel on a wheel instead of devoting himself to science or something else which would have made his life more pleasant;
и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи. Оба они встречали ее в городе, а Буркин был даже знаком с ней и находил ее красивой.
and they thought what a sorrowful face Anna Alexyevna must have had when he said good-bye to her in the railway-carriage and kissed her face and shoulders. Both of them had met her in the town, and Burkin knew her and thought her beautiful.
