Было мне тогда без малого одиннадцать лет. В июле отпустили меня гостить в подмосковную деревню, к моему родственнику, Т — ву, к которому в то время съехалось человек пятьдесят, а может быть и больше, гостей…
A Little Hero A Story At that time I was nearly eleven, I had been sent in July to spend the holiday in a village near Moscow with a relation of mine called T., whose house was full of guests, fifty, or perhaps more.
не помню, не сосчитал. Было шумно и весело. Казалось, что это был праздник, который с тем и начался, чтоб никогда не кончиться. Казалось, наш хозяин дал себе слово как можно скорее промотать всё свое огромное состояние, и ему удалось-таки недавно оправдать эту догадку, то есть промотать всё, дотла, дочиста, до последней щепки.
. . . I don't remember, I didn't count. The house was full of noise and gaiety. It seemed as though it were a continual holiday, which would never end. It seemed as though our host had taken a vow to squander all his vast fortune as rapidly as possible, and he did indeed succeed, not long ago, in justifying this surmise, that is, in making a clean sweep of it all to the last stick.
Поминутно наезжали новые гости, Москва же была в двух шагах, на виду, так что уезжавшие только уступали место другим, а праздник шел своим чередом.
Fresh visitors used to drive up every minute. Moscow was close by, in sight, so that those who drove away only made room for others, and the everlasting holiday went on its course.
Увеселения сменялись одни другими, и затеям конца не предвиделось. То верховая езда по окрестностям, целыми партиями, то прогулки в бор или по реке; пикники, обеды в поле;
Festivities succeeded one another, and there was no end in sight to the entertainments. There were riding parties about the environs; excursions to the forest or the river; picnics, dinners in the open air;
ужины на большой террасе дома, обставленной тремя рядами драгоценных цветов, заливавших ароматами свежий ночной воздух, при блестящем освещении, от которого наши дамы, и без того почти все до одной хорошенькие, казались еще прелестнее с их одушевленными от дневных впечатлений лицами, с их сверкавшими глазками, с их перекрестною резвою речью, переливавшеюся звонким как колокольчик смехом;
suppers on the great terrace of the house, bordered with three rows of gorgeous flowers that flooded with their fragrance the fresh night air, and illuminated the brilliant lights which made our ladies, who were almost every one of them pretty at all times, seem still more charming, with their faces excited by the impressions of the day, with their sparkling eyes, with their interchange of spritely conversation, their peals of ringing laughter;
dancing, music, singing; if the sky were overcast tableaux vivants, charades, proverbs were arranged, private theatricals were got up. There were good talkers, story-tellers, wits.
Несколько лиц резко обрисовалось на первом плане. Разумеется, злословие, сплетни шли своим чередом, так как без них и свет не стоит, и миллионы особ перемерли бы от тоски как мухи.
Certain persons were prominent in the foreground. Of course backbiting and slander ran their course, as without them the world could not get on, and millions of persons would perish of boredom, like flies.
Но так как мне было одиннадцать лет, то я и не замечал тогда этих особ, отвлеченный совсем другим, а если и заметил что, так не всё. После уже кое-что пришлось вспомнить.
But as I was at that time eleven I was absorbed by very different interests, and either failed to observe these people, or if I noticed anything, did not see it all. It was only afterwards that some things came back to my mind.
Только одна блестящая, сторона картины могла броситься в мои детские глаза, и это всеобщее одушевление, блеск, шум — всё это, доселе невиданное и неслыханное мною, так поразило меня, что я в первые дни совсем растерялся и маленькая голова моя закружилась.
My childish eyes could only see the brilliant side of the picture, and the general animation, splendour, and bustle—all that, seen and heard for the first time, made such an impression upon me that for the first few days, I was completely bewildered and my little head was in a whirl.
Но я всё говорю про свои одиннадцать лет, и, конечно, я был ребенок, не более как ребенок. Многие из этих прекрасных женщин, лаская меня, еще не думали справляться с моими годами. Но — странное дело!
I keep speaking of my age, and of course I was a child, nothing more than a child. Many of these lovely ladies petted me without dreaming of considering my age.
— какое-то непонятное мне самому ощущение уже овладело мною; что-то шелестило уже по моему сердцу, до сих пор незнакомое; и неведомое ему; но отчего оно подчас горело и билось, будто испуганное, и часто неожиданным румянцем обливалось лицо мое.
But strange to say, a sensation which I did not myself understand already had possession of me; something was already whispering in my heart, of which till then it had had no knowledge, no conception, and for some reason it began all at once to burn and throb, and often my face glowed with a sudden flush.
Порой мне как-то стыдно и даже обидно было за разные детские мои привилегии. Другой раз как будто удивление одолевало меня, и я уходил куда-нибудь, где бы не могли меня видеть, как будто для того, чтоб перевести дух и что-то припомнить, что-то такое, что до сих пор, казалось мне, я очень хорошо помнил и про что теперь вдруг позабыл, но без чего, однако ж, мне покуда нельзя показаться и никак нельзя быть.
At times I felt as it were abashed, and even resentful of the various privileges of my childish years. At other times a sort of wonder overwhelmed me, and I would go off into some corner where I could sit unseen, as though to take breath and remember something—something which it seemed to me I had remembered perfectly till then, and now had suddenly forgotten, something without which I could not show myself anywhere, and could not exist at all.
То, наконец, казалось мне, что я что-то затаил от всех, но ни за что и никому не сказывал об этом, затем что стыдно мне, маленькому человеку, до слез.
At last it seemed to me as though I were hiding something from every one. But nothing would have induced me to speak of it to any one, because, small boy that I was, I was ready to weep with shame.
Скоро среди вихря, меня окружавшего, почувствовал я какое-то одиночество. Тут были и другие дети, но все — или гораздо моложе, или гораздо старше меня; да, впрочем, не до них было мне.
Soon in the midst of the vortex around me I was conscious of a certain loneliness. There were other children, but all were either much older or younger than I; besides, I was in no mood for them.
Конечно, ничего б и не случилось со мною, если б я не был в исключительном положении. На глаза всех этих прекрасных дам, я всё еще был то же маленькое, неопределенное существо, которое они подчас любили ласкать и с которым им можно было играть как с маленькой куклой.
Of course nothing would have happened to me if I had not been in an exceptional position. In the eyes of those charming ladies I was still the little unformed creature whom they at once liked to pet, and with whom they could play as though he were a little doll.
Особенно одна из них, очаровательная блондинка, с пышными, густейшими волосами, каких я никогда потом не видел и, верно, никогда не увижу, казалось, поклялась не давать мне покоя.
One of them particularly, a fascinating, fair woman, with very thick luxuriant hair, such as I had never seen before and probably shall never see again, seemed to have taken a vow never to leave me in peace.
Меня смущал, а ее веселил смех, раздававшийся кругом нас, который она поминутно вызывала своими резкими, взбалмошными выходками со мною, что, видно, доставляло ей огромное наслаждение.
I was confused, while she was amused by the laughter which she continually provoked from all around us by her wild, giddy pranks with me, and this apparently gave her immense enjoyment.
В пансионах, между подругами, ее наверное прозвали бы школьницей. Она была чудно хороша, и что-то было в ее красоте, что так и металось в глаза с первого взгляда.
At school among her schoolfellows she was probably nicknamed the Tease. She was wonderfully good-looking, and there was something in her beauty which drew one's eyes from the first moment.
И, уж конечно, она непохожа была на тех маленьких стыдливеньких блондиночек, беленьких, как пушок, и нежных, как белые мышки или пасторские дочки. Ростом она была невысока и немного полна, но с нежными, тонкими линиями лица, очаровательно нарисованными.
And certainly she had nothing in common with the ordinary modest little fair girls, white as down and soft as white mice, or pastors' daughters. She was not very tall, and was rather plump, but had soft, delicate, exquisitely cut features.
Что-то как молния сверкающее было в этом лице, да и вся она — как огонь, живая, быстрая, легкая. Из ее больших открытых глаз будто искры сыпались;
There was something quick as lightning in her face, and indeed she was like fire all over, light, swift, alive. Her big open eyes seemed to flash sparks;
они сверкали, как алмазы, и никогда я не променяю таких голубых искрометных глаз ни на какие черные, будь они чернее самого черного андалузского взгляда, да и блондинка моя, право, стоила той знаменитой брюнетки, которую воспел один известный и прекрасный поэт и который еще в таких превосходных стихах поклялся всей Кастилией, что готов переломать себе кости, если позволят ему только кончиком пальца прикоснуться к мантилье его красавицы.
they glittered like diamonds, and I would never exchange such blue sparkling eyes for any black ones, were they blacker than any Andalusian orb.
Прибавь к тому, что моя красавица была самая веселая из всех красавиц в мире, самая взбалмошная хохотунья, резвая как ребенок, несмотря на то что лет пять как была уже замужем.
And, indeed, my blonde was fully a match for the famous brunette whose praises were sung by a great and well-known poet, who, in a superb poem, vowed by all Castille that he was ready to break his bones to be permitted only to touch the mantle of his divinity with the tip of his finger. Add to that, that my charmer was the merriest in the world, the wildest giggler, playful as a child, although she had been married for the last five years.
Смех не сходил с ее губ, свежих, как свежа утренняя роза, только что успевшая раскрыть, с первым лучом солнца, свою алую, ароматную почку, на которой еще не обсохли холодные крупные капли росы.
There was a continual laugh upon her lips, fresh as the morning rose that, with the first ray of sunshine, opens its fragrant crimson bud with the cool dewdrops still hanging heavy upon it.
Помню, что на второй день моего приезда был устроен домашний театр. Зала была, как говорится, набита битком; не было ни одного места свободного; а так как мне привелось почему-то опоздать, то я и принужден был наслаждаться спектаклем стоя.
I remember that the day after my arrival private theatricals were being got up. The drawing-room was, as they say, packed to overflowing; there was not a seat empty, and as I was somehow late I had to enjoy the performance standing.
Но веселая игра всё более и более тянула меня вперед, и я незаметно пробрался до самых первых рядов, где и стал наконец, облокотясь на спинку кресел, в которых сидела одна дама.
But the amusing play attracted me to move forwarder and forwarder, and unconsciously I made my way to the first row, where I stood at last leaning my elbows on the back of an armchair, in which a lady was sitting.
Это была моя блондинка; но мы еще знакомы не были. И вот, как-то невзначай, засмотрелся я на ее чудно-округленные, соблазнительные плечи, полные, белые, как молочный кипень, хотя мне решительно всё равно было смотреть: на чудесные женские плечи или на чепец с огненными лентами, скрывавший седины одной почтенной дамы в первом ряду.
It was my blonde divinity, but we had not yet made acquaintance. And I gazed, as it happened, at her marvellous, fascinating shoulders, plump and white as milk, though it did not matter to me in the least whether I stared at a woman's exquisite shoulders or at the cap with flaming ribbons that covered the grey locks of a venerable lady in the front row.
Возле блондинки сидела перезрелая дева, одна из тех, которые, как случалось мне потом замечать, вечно ютятся где-нибудь как можно поближе к молоденьким и хорошеньким женщинам, выбирая таких, которые не любят гонять от себя молодежь.
Near my blonde divinity sat a spinster lady not in her first youth, one of those who, as I chanced to observe later, always take refuge in the immediate neighbourhood of young and pretty women, selecting such as are not fond of cold-shouldering young men.
Но не в том дело; только эта дева подметила мои наблюдения, нагнулась к соседке и, хихикая, пошептала ей что-то на ухо. Соседка вдруг обернулась, и помню, что огневые глаза ее так сверкнули на меня в полусумраке, что я, не приготовленный к встрече, вздрогнул, как будто обжегшись. Красавица улыбнулась.
But that is not the point, only this lady, noting my fixed gaze, bent down to her neighbour and with a simper whispered something in her ear. The blonde lady turned at once, and I remember that her glowing eyes so flashed upon me in the half dark, that, not prepared to meet them, I started as though I were scalded. The beauty smiled.
— Нравится вам, что играют? — спросила она, лукаво и насмешливо посмотрев мне в глаза. — Да, — отвечал я, всё еще смотря на нее в каком-то удивлении, которое ей в свою очередь, видимо, нравилось.
"Do you like what they are acting?" she asked, looking into my face with a shy and mocking expression. "Yes," I answered, still gazing at her with a sort of wonder that evidently pleased her.
— А зачем же вы стоите? Так — устанете; разве вам места нет?
"But why are you standing? You'll get tired. Can't you find a seat?"
— То-то и есть, что нет, — отвечал я, на этот раз более занятый заботой, чем искрометными глазами красавицы, и пресерьезно обрадовавшись, что нашлось наконец доброе сердце, которому можно открыть свое горе. — Я уж искал, да все стулья заняты, — прибавил я, как будто жалуясь ей на то, что все стулья заняты.
"That's just it, I can't," I answered, more occupied with my grievance than with the beauty's sparkling eyes, and rejoicing in earnest at having found a kind heart to whom I could confide my troubles. "I have looked everywhere, but all the chairs are taken," I added, as though complaining to her that all the chairs were taken.
— Ступай сюда, — живо заговорила она, скорая на все решения так же, как и на всякую сумасбродную идею, какая бы ни мелькнула в взбалмошной ее голове, — ступай сюда, ко мне, и садись мне на колени.
"Come here," she said briskly, quick to act on every decision, and, indeed, on every mad idea that flashed on her giddy brain, "come here, and sit on my knee."
— На колени?.. — повторил я, озадаченный. Я уже сказал, что мои привилегии серьезно начали меня обижать и совестить. Эта, будто на смех, не в пример другим далеко заходила. К тому же я, и без того всегда робкий и стыдливый мальчик, теперь как-то особенно начал робеть перед женщинами и потому ужасно сконфузился.
"On your knee," I repeated, taken aback. I have mentioned already that I had begun to resent the privileges of childhood and to be ashamed of them in earnest. This lady, as though in derision, had gone ever so much further than the others. Moreover, I had always been a shy and bashful boy, and of late had begun to be particularly shy with women.
— Ну да, на колени! Отчего же ты не хочешь сесть ко мне на колени? — настаивала она, начиная смеяться всё сильнее и сильнее, так что наконец просто принялась хохотать бог знает чему, может быть, своей же выдумке или обрадовавшись, что я так сконфузился. Но ей того-то и нужно было.
"Why yes, on my knee. Why don't you want to sit on my knee?" she persisted, beginning to laugh more and more, so that at last she was simply giggling goodness knows at what, perhaps at her freak, or perhaps at my confusion. But that was just what she wanted.
Я покраснел и в смущении осматривался кругом, приискивая — куда бы уйти;
I flushed, and in my confusion looked round trying to find where to escape;
но она уже предупредила меня, как-то успев поймать мою руку, именно для того, чтоб я не ушел, и, притянув ее к себе, вдруг, совсем неожиданно, к величайшему моему удивлению, пребольно сжала ее в своих шаловливых, горячих пальчиках и начала ломать мои пальцы, но так больно, что я напрягал все усилия, чтоб не закричать, и при этом делал пресмешные гримасы.
but seeing my intention she managed to catch hold of my hand to prevent me from going away, and pulling it towards her, suddenly, quite unexpectedly, to my intense astonishment, squeezed it in her mischievous warm fingers, and began to pinch my fingers till they hurt so much that I had to do my utmost not to cry out, and in my effort to control myself made the most absurd grimaces.
Кроме того, я был в ужаснейшем удивлении, недоумении, ужасе даже, узнав, что есть такие смешные и злые дамы, которые говорят с мальчиками про такие пустяки да еще больно так щиплются, бог знает за что и при всех.
I was, besides, moved to the greatest amazement, perplexity, and even horror, at the discovery that there were ladies so absurd and spiteful as to talk nonsense to boys, and even pinch their fingers, for no earthly reason and before everybody.
Вероятно, мое несчастное лицо отражало все мои недоумения, потому что шалунья хохотала мне в глаза как безумная, а между тем всё сильнее и сильнее щипала и ломала мой бедные пальцы.
Probably my unhappy face reflected my bewilderment, for the mischievous creature laughed in my face, as though she were crazy, and meantime she was pinching my fingers more and more vigorously.
Она была вне себя от восторга, что удалось-таки нашкольничать, сконфузить бедного мальчика и замистифировать его в прах. Положение мое было отчаянное.
She was highly delighted in playing such a mischievous prank and completely mystifying and embarrassing a poor boy. My position was desperate.
Во-первых, я горел от стыда, потому что почти все кругом нас оборотились к нам, одни в недоумении, другие со смехом, сразу поняв, что красавица что-нибудь напроказила.
In the first place I was hot with shame, because almost every one near had turned round to look at us, some in wonder, others with laughter, grasping at once that the beauty was up to some mischief.
Кроме того, мне страх как хотелось кричать, потому что она ломала мои пальцы с каким-то ожесточением, именно за то, что я не кричу: а я, как спартанец, решился выдерживать боль, боясь наделать криком суматоху, после которой уж не знаю, что бы сталось со мною.
I dreadfully wanted to scream, too, for she was wringing my fingers with positive fury just because I didn't scream; while I, like a Spartan, made up my mind to endure the agony, afraid by crying out of causing a general fuss, which was more than I could face.
В припадке совершенного отчаяния начал я наконец борьбу и принялся из всех сил тянуть к себе свою собственную руку, но тиранка моя была гораздо меня сильнее. Наконец я не выдержал, вскрикнул, — того только и ждала!
In utter despair I began at last struggling with her, trying with all my might to pull away my hand, but my persecutor was much stronger than I was. At last I could bear it no longer, and uttered a shriek—that was all she was waiting for!
Мигом она бросила меня и отвернулась, как ни в чем не бывала, как будто и не она напроказила, а кто другой, ну точь-в-точь какой-нибудь школьник, который, чуть отвернулся учитель, уже успел напроказить где-нибудь по соседству, щипнуть какого-нибудь крошечного, слабосильного мальчика, дать ему щелчка, пинка, подтолкнуть ему локоть и мигом опять повернуться, поправиться, уткнувшись в книгу, начать долбить свой урок и, таким образом, оставить разгневанного господина учителя, бросившегося, подобно ястребу, на шум, — с предлинным и неожиданным носом.
Instantly she let me go, and turned away as though nothing had happened, as though it was not she who had played the trick but some one else, exactly like some schoolboy who, as soon as the master's back is turned, plays some trick on some one near him, pinches some small weak boy, gives him a flip, a kick, or a nudge with his elbows, and instantly turns again, buries himself in his book and begins repeating his lesson, and so makes a fool of the infuriated teacher who flies down like a hawk at the noise.
Но, к моему счастью, общее внимание увлечено было в эту минуту мастерской игрой нашего хозяина, который исполнял в игравшейся пьеске, какой-то скрибовской комедии, главную роль. Все зааплодировали;
But luckily for me the general attention was distracted at the moment by the masterly acting of our host, who was playing the chief part in the performance, some comedy of Scribe's. Every one began to applaud;
я, под шумок, скользнул из ряда и забежал на самый конец залы, в противоположный угол, откуда, притаясь за колонной, с ужасом смотрел туда, где сидела коварная красавица.
under cover of the noise I stole away and hurried to the furthest end of the room, from which, concealed behind a column, I looked with horror towards the place where the treacherous beauty was sitting.
Она всё еще хохотала, закрыв платком свои губки. И долго еще она оборачивалась назад, выглядывая меня по всем углам, — вероятно, очень жалея, что так скоро кончилась наша сумасбродная схватка, и придумывая, как бы еще что-нибудь напроказить.
She was still laughing, holding her handkerchief to her lips. And for a long time she was continually turning round, looking for me in every direction, probably regretting that our silly tussle was so soon over, and hatching some other trick to play on me.
Этим началось наше знакомство, и с этого вечера она уже не отставала от меня ни на шаг. Она преследовала меня без меры и совести, сделалась гонительницей, тиранкой моей.
That was the beginning of our acquaintance, and from that evening she would never let me alone. She persecuted me without consideration or conscience, she became my tyrant and tormentor.
Весь комизм ее проделок со мной заключался в том, что она сказалась влюбленною в меня по уши и резала меня при всех.
The whole absurdity of her jokes with me lay in the fact that she pretended to be head over ears in love with me, and teased me before everyone.
Разумеется, мне, прямому дикарю, всё это до слез было тяжело и досадно, так что я уже несколько раз был в таком серьезном и критическом положении, что готов был подраться с моей коварной обожательницей.
Of course for a wild creature as I was all this was so tiresome and vexatious that it almost reduced me to tears, and I was sometimes put in such a difficult position that I was on the point of fighting with my treacherous admirer.
Мое наивное смущение, моя отчаянная тоска как будто окрыляли ее преследовать меня до конца. Она не знала жалости, а я не знал — куда от нее деваться.
My naive confusion, my desperate distress, seemed to egg her on to persecute me more; she knew no mercy, while I did not know how to get away from her.
Смех, раздававшийся кругом нас и который она умела-таки вызвать, только поджигал ее на новые шалости. Но стали наконец находить ее шутки немного слишком далекими. Да и вправду, как пришлось теперь вспомнить, она уже чересчур позволяла себе с таким ребенком, как я.
The laughter which always accompanied us, and which she knew so well how to excite, roused her to fresh pranks. But at last people began to think that she went a little too far in her jests. And, indeed, as I remember now, she did take outrageous liberties with a child such as I was.
Но уж такой был характер: была она, по всей форме, баловница. Я слышал потом, что избаловал ее всего более ее же собственный муж, очень толстенький, очень невысокий и очень красный человек, очень богатый и очень деловой, по крайней мере с виду: вертлявый, хлопотливый, он двух часов не мог прожить на одном месте.
But that was her character; she was a spoilt child in every respect. I heard afterwards that her husband, a very short, very fat, and very red-faced man, very rich and apparently very much occupied with business, spoilt her more than any one.
Каждый день ездил он от нас в Москву, иногда по два раза, и всё, как сам уверял, по делам. Веселее и добродушнее, этой комической и между тем всегда порядочной физиономии трудно было сыскать. Он мало того, что любил жену до слабости, до жалости, — он просто поклонялся ей как идолу.
Always busy and flying round, he could not stay two hours in one place. Every day he drove into Moscow, sometimes twice in the day, and always, as he declared himself, on business. It would be hard to find a livelier and more good-natured face than his facetious but always well-bred countenance. He not only loved his wife to the point of weakness, softness: he simply worshipped her like an idol.
Он не стеснял ее ни в чем. Друзей и подруг у ней было множество.
He did not restrain her in anything. She had masses of friends, male and female. In the first place, almost everybody liked her;
Во-первых, ее мало кто не любил, а во-вторых — ветреница и сама была не слишком разборчива в выборе друзей своих, хотя в основе ее характера было гораздо более серьезного, чем сколько можно предположить, судя по тому, что я теперь рассказал.
and secondly, the feather-headed creature was not herself over particular in the choice of her friends, though there was a much more serious foundation to her character than might be suppled from what I have just said about her.
Но из всех подруг своих она всех больше любила и отличала одну молодую даму, свою дальнюю родственницу, которая теперь тоже была в нашем обществе.
But of all her friends she liked best of all one young lady, a distant relation, who was also of our party now.
Между ними была какая-то нежная, утонченная связь, одна из тех связей, которые зарождаются иногда при встрече двух характеров, часто совершенно противоположных друг другу, но из которых один и строже, и глубже, и чище другого, тогда как другой, с высоким смирением и с благородным чувством самооценки, любовно подчиняется ему, почувствовав всё превосходство его над собою и, как счастье, заключает в сердце своем его дружбу.
There existed between them a tender and subtle affection, one of those attachments which sometimes spring up at the meeting of two dispositions often the very opposite of each other, of which one is deeper, purer and more austere, while the other, with lofty humility, and generous self-criticism, lovingly gives way to the other, conscious of the friend's superiority and cherishing the friendship as a happiness.
Тогда-то начинается эта нежная и благородная утонченность в отношениях таких характеров: любовь и снисхождение до конца, с одной стороны, любовь и уважение — с другой, уважение, доходящее до какого-то страха, до боязни за себя в глазах того, кем так высоко дорожишь, и до ревнивого, жадного желания с каждым шагом в жизни всё ближе и ближе подходить его сердцу.
Then begins that tender and noble subtlety in the relations of such characters, love and infinite indulgence on the one side, on the other love and respect—respect approaching awe, approaching anxiety as to the impression made on the friend so highly prized, and an eager, jealous desire to get closer and closer to that friend's heart in every step in life.
Обе подруги были одних лет, но между тем была неизмеримая разница во всем, начиная с красоты. M-me M * была тоже очень хороша собой, но в красоте ее было что-то особенное, резко отделявшее ее от толпы хорошеньких женщин;
These two friends were of the same age, but there was an immense difference between them in everything—in looks, to begin with. Madame M. was also very handsome, but there was something special in her beauty that strikingly distinguished her from the crowd of pretty women;
было что-то в лице ее, что тотчас же неотразимо влекло к себе все симпатии, или, лучше сказать, что пробуждало благородную, возвышенную симпатию в том, кто встречал ее. Есть такие счастливые лица.
there was something in her face that at once drew the affection of all to her, or rather, which aroused a generous and lofty feeling of kindliness in every one who met her. There are such happy faces.
Возле нее всякому становилось как-то лучше, как-то свободнее, как-то теплее, и, однако ж, ее грустные большие глаза, полные огня и силы, смотрели робко и беспокойно, будто под ежеминутным страхом чего-то враждебного и грозного, и эта странная робость таким унынием покрывала подчас ее тихие, кроткие черты, напоминавшие светлые лица итальянских мадонн, что, смотря на нее, самому становилось скоро так же грустно, как за собственную, как за родную печаль.
At her side everyone grew as it were better, freer, more cordial; and yet her big mournful eyes, full of fire and vigour, had a timid and anxious look, as though every minute dreading something antagonistic and menacing, and this strange timidity at times cast so mournful a shade over her mild, gentle features which recalled the serene faces of Italian Madonnas, that looking at her one soon became oneself sad, as though for some trouble of one's own.
Это бледное, похудевшее лицо, в котором сквозь безукоризненную красоту чистых, правильных линий и унылую суровость глухой, затаенной тоски еще так часто просвечивал первоначальный детски ясный облик, — образ еще недавних доверчивых лет и, может быть, наивного счастья;
The pale, thin face, in which, through the irreproachable beauty of the pure, regular lines and the mournful severity of some mute hidden grief, there often flitted the clear looks of early childhood, telling of trustful years and perhaps simple-hearted happiness in the recent past, the gentle but diffident, hesitating smile, all aroused such unaccountable sympathy for her that every heart was unconsciously stirred with a sweet and warm anxiety that powerfully interceded on her behalf even at a distance, and made even strangers feel akin to her.
эта тихая, но несмелая, колебавшаяся улыбка — всё это поражало таким безотчетным участием к этой женщине, что в сердце каждого невольно зарождалась сладкая, горячая забота, которая громко говорила за нее еще издали и еще вчуже роднила с нею. Но красавица казалась как-то молчаливою, скрытною, хотя, конечно, не было существа более внимательного и любящего, когда кому-нибудь надобилось сочувствие.
But the lovely creature seemed silent and reserved, though no one could have been more attentive and loving if any one needed sympathy.
Есть женщины, которые точно сестры милосердия в жизни. Перед ними можно ничего не скрывать, по крайней мере ничего, что есть больного и уязвленного в душе.
There are women who are like sisters of mercy in life. Nothing can be hidden from them, nothing, at least, that is a sore or wound of the heart.
Кто страждет, тот смело и с надеждой иди к ним и не бойся быть в тягость, затем что редкий из нас знает, насколько может быть бесконечно терпеливой любви, сострадания и всепрощения в ином женском сердце.
Any one who is suffering may go boldly and hopefully to them without fear of being a burden, for few men know the infinite patience of love, compassion and forgiveness that may be found in some women's hearts.
Целые сокровища симпатии, утешения, надежды хранятся в этих чистых сердцах, так часто тоже уязвленных, потому что сердце, которое много любит, много грустит, но где рана бережливо закрыта от любопытного взгляда, затем что глубокое горе всего чаще молчит и таится.
Perfect treasures of sympathy, consolation and hope are laid up in these pure hearts, so often full of suffering of their own—for a heart which loves much grieves much—though their wounds are carefully hidden from the curious eye, for deep sadness is most often mute and concealed.
Их же не испугает ни глубина раны, ни гной ее, ни смрад ее: кто к ним подходит, тот уж их достоин; да они, впрочем, как будто и родятся на подвиг… M-me M * была высока ростом, гибка и стройна, но несколько тонка.
They are not dismayed by the depth of the wound, nor by its foulness and its stench; any one who comes to them is deserving of help; they are, as it were, born for heroism. . . . Mme. M.
Все движения ее были как-то неровны, то медленны, плавны и даже как-то важны, то детски скоры, а вместе с тем и какое-то робкое смирение проглядывало в ее жесте, что-то как будто трепещущее и незащищенное, но никого не просившее и не молившее о защите.
was tall, supple and graceful, but rather thin. All her movements seemed somehow irregular, at times slow, smooth, and even dignified, at times childishly hasty; and yet, at the same time, there was a sort of timid humility in her gestures, something tremulous and defenceless, though it neither desired nor asked for protection.
Я уже сказал, что непохвальные притязания коварной блондинки стыдили меня, резали меня, язвили меня до крови.
I have mentioned already that the outrageous teasing of the treacherous fair lady abashed me, flabbergasted me, and wounded me to the quick.
Но этому была еще причина тайная, странная, глупая, которую я таил, за которую дрожал, как кащей, и даже при одной мысли о ней, один на один с опрокинутой моей головою, где-нибудь в таинственном, темном углу, куда не досягал инквизиторский, насмешливый взгляд никакой голубоокой плутовки, при одной мысли об этом предмете я чуть не задыхался от смущения, стыда и боязни, — словом, я был влюблен, то есть, положим, что я сказал вздор: этого быть не могло;
But there was for that another secret, strange and foolish reason, which I concealed, at which I shuddered as at a skeleton.
но отчего же из всех лиц, меня окружавших, только одно лицо уловлялось моим вниманием?
At the very thought of it, brooding, utterly alone and overwhelmed, in some dark mysterious corner to which the inquisitorial mocking eye of the blue-eyed rogue could not penetrate, I almost gasped with confusion, shame and fear—in short, I was in love; that perhaps is nonsense, that could hardly have been. But why was it, of all the faces surrounding me, only her face caught my attention?
Отчего только за нею я любил следить взглядом, хотя мне решительно не до того было тогда, чтоб выглядывать дам и знакомиться с ними?
Why was it that it only she whom I cared to follow with my eyes, though I certainly had no inclination in those days to watch ladies and seek their acquaintance?
Случалось это всего чаще по вечерам, когда ненастье запирало всех в комнаты и когда я, одиноко притаясь где-нибудь в углу залы, беспредметно глазел по сторонам, решительно не находя никакого другого занятия, потому что со мной, исключая моих гонительниц, редко кто говорил, и было мне в такие вечера нестерпимо скучно.
This happened most frequently on the evenings when we were all kept indoors by bad weather, and when, lonely, hiding in some corner of the big drawing-room, I stared about me aimlessly, unable to find anything to do, for except my teasing ladies, few people ever addressed me, and I was insufferably bored on such evenings.
Тогда всматривался я в окружавшие меня лица, вслушивался в разговор, в котором часто не понимал ни слова, и вот в это-то время тихие взгляды, кроткая улыбка и прекрасное лицо m-me M * (потому что это была она), бог знает почему, уловлялись моим зачарованным вниманием, и уж не изглаживалось это странное, неопределенное, но непостижимо сладкое впечатление мое.
Then I stared at the people round me, listened to the conversation, of which I often did not understand one word, and at that time the mild eyes, the gentle smile and lovely face of Mme. M.
Часто по целым часам я как будто уж и не мог от нее оторваться;
(for she was the object of my passion) for some reason caught my fascinated attention; and the strange vague, but unutterably sweet impression remained with me. Often for hours together I could not tear myself away from her;
я заучил каждый жест, каждое движение ее, вслушался в каждую вибрацию густого, серебристого, но несколько заглушенного голоса и — странное дело! — из всех наблюдений своих вынес, вместе с робким и сладким впечатлением, какое-то непостижимое любопытство. Похоже было на то, как будто я допытывался какой-нибудь тайны…
I studied every gesture, every movement she made, listened to every vibration of her rich, silvery, but rather muffled voice; but strange to say, as the result of all my observations, I felt, mixed with a sweet and timid impression, a feeling of intense curiosity. It seemed as though I were on the verge of some mystery.
Всего мучительнее для меня были насмешки в присутствии m-me M *. Эти насмешки и комические гонения, по моим понятиям, даже унижали меня.
Nothing distressed me so much as being mocked at in the presence of Mme. M. This mockery and humorous persecution, as I thought, humiliated me.
И когда, случалось, раздавался общий смех на мой счет, в котором даже m-me M * иногда невольно принимала участие, тогда я, в отчаянии, вне себя от горя, вырывался от своих тиранок и убегал наверх, где и дичал остальную часть дня, не смея показать своего лица в зале.
And when there was a general burst of laughter at my expense, in which Mme. M. sometimes could not help joining, in despair, beside myself with misery, I used to tear myself from my tormentor and run away upstairs, where I remained in solitude the rest of the day, not daring to show my face in the drawing-room.
Впрочем, я и сам еще не понимал ни своего стыда, ни волнения; весь процесс переживался во мне бессознательно. С m-me M * я почти не сказал еще и двух слов, да и, конечно, не решился бы на это.
I did not yet, however, understand my shame nor my agitation; the whole process went on in me unconsciously. I had hardly said two words to Mme. M., and indeed I should not have dared to.
Но вот однажды вечером, после несноснейшего для меня дня, отстал я от других на прогулке, ужасно устал и пробирался домой через сад. На одной скамье, в уединенной аллее, увидел я m-me M *.
But one evening after an unbearable day I turned back from an expedition with the rest of the company. I was horribly tired and made my way home across the garden. On a seat in a secluded avenue I saw Mme.
Она сидела одна-одинехонька, как будто нарочно выбрав такое уединенное место, склонив голову на грудь и машинально перебирая в руках платок. Она была в такой задумчивости, что и не слыхала, как я с ней поравнялся.
M. She was sitting quite alone, as though she had purposely chosen this solitary spot, her head was drooping and she was mechanically twisting her handkerchief. She was so lost in thought that she did not hear me till I reached her.
Заметив меня, она быстро поднялась со скамьи, отвернулась и, я увидел, наскоро отерла глаза платком. Она плакала. Осушив глаза, она улыбнулась мне и пошла вместе со мною домой.
Noticing me, she got up quickly from her seat, turned round, and I saw her hurriedly wipe her eyes with her handkerchief. She was crying. Drying her eyes, she smiled to me and walked back with me to the house.
Уж не помню, о чем мы с ней говорили; но она поминутно отсылала меня под разными предлогами: то просила сорвать ей цветок, то посмотреть, кто едет верхом по соседней аллее.
I don't remember what we talked about; but she frequently sent me off on one pretext or another, to pick a flower, or to see who was riding in the next avenue.
И когда я отходил от нее, она тотчас же опять подносила платок к глазам своим и утирала непослушные слезы, которые никак не хотели покинуть ее, всё вновь и вновь накипали в сердце и всё лились из ее бедных глаз.
And when I walked away from her, she at once put her handkerchief to her eyes again and wiped away rebellious tears, which would persist in rising again and again from her heart and dropping from her poor eyes.
Я понимал, что, видно, я ей очень в тягость, когда она так часто меня отсылает, да и сама она уже видела, что я всё заметил, но только не могла удержаться, и это меня еще более за нее надрывало.
I realized that I was very much in her way when she sent me off so often, and, indeed, she saw herself that I noticed it all, but yet could not control herself, and that made my heart ache more and more for her.
Я злился на себя в эту минуту почти до отчаяния, проклинал себя за неловкость и ненаходчивость и все-таки не знал, как ловче отстать от нее, не выказав, что заметил ее горе, но шел рядом с нею, в грустном изумлении, даже в испуге, совсем растерявшись и решительно не находя ни одного слова для поддержки оскудевшего нашего разговора.
I raged at myself at that moment and was almost in despair; cursed myself for my awkwardness and lack of resource, and at the same time did not know how to leave her tactfully, without betraying that I had noticed her distress, but walked beside her in mournful bewilderment, almost in alarm, utterly at a loss and unable to find a single word to keep up our scanty conversation.
Эта встреча так поразила меня, что я весь вечер с жадным любопытством следил потихоньку за m-me M * и не спускал с нее глаз. Но случилось так, что она два раза застала меня врасплох среди моих наблюдений, и во второй раз, заметив меня, улыбнулась.
This meeting made such an impression on me that I stealthily watched Mme. M. the whole evening with eager curiosity, and never took my eyes off her. But it happened that she twice caught me unawares watching her, and on the second occasion, noticing me, she gave me a smile.
Это была ее единственная улыбка за весь вечер. Грусть еще не сходила с лица ее, которое было теперь очень бледно. Всё время она тихо разговаривала с одной пожилой дамой, злой и сварливой старухой, которой никто не любил за шпионство и сплетни, но которой все боялись, а потому и принуждены были всячески угождать ей, волей-неволей…
It was the only time she smiled that evening. The look of sadness had not left her face, which was now very pale. She spent the whole evening talking to an ill-natured and quarrelsome old lady, whom nobody liked owing to her spying and backbiting habits, but of whom every one was afraid, and consequently every one felt obliged to be polite to her. . . .
Часов в десять приехал муж m-me M *. До сих пор я наблюдал за ней очень пристально, не отрывая глаз от ее грустного лица; теперь же, при неожиданном входе мужа, я видел, как она вся вздрогнула и лицо ее, и без того уже бледное, сделалось вдруг белее платка.
At ten o'clock Mme. M.'s husband arrived. Till that moment I watched her very attentively, never taking my eyes off her mournful face; now at the unexpected entrance of her husband I saw her start, and her pale face turned suddenly as white as a handkerchief.
Это было так приметно, что и другие заметили: я расслышал в стороне отрывочный разговор, из которого кое-как догадался, что бедной m-me M * не совсем хорошо. Говорили, что муж ее ревнив, как арап, не из любви, а из самолюбия.
It was so noticeable that other people observed it. I overheard a fragmentary conversation from which I guessed that Mme. M. was not quite happy; they said her husband was as jealous as an Arab, not from love, but from vanity.
Прежде всего это был европеец, человек современный, с образчиками новых идей и тщеславящийся своими идеями.
He was before all things a European, a modern man, who sampled the newest ideas and prided himself upon them.
С виду это был черноволосый, высокий и особенно плотный господин, с европейскими бакенбардами, с самодовольным румяным лицом, с белыми как сахар зубами и с безукоризненной джентльменской осанкой.
In appearance he was a tall, dark-haired, particularly thick-set man, with European whiskers, with a self-satisfied, red face, with teeth white as sugar, and with an irreproachably gentlemanly deportment.
Называли его умным человеком. Так в иных кружках называют одну особую породу растолстевшего на чужой счет человечества, которая ровно ничего не делает, которая ровно ничего не хочет делать и у которой, от вечной лености и ничегонеделания, вместо сердца кусок жира.
He was called a clever man. Such is the name given in certain circles to a peculiar species of mankind which grows fat at other people's expense, which does absolutely nothing and has no desire to do anything, and whose heart has turned into a lump of fat from everlasting slothfulness and idleness.
От них же поминутно слышишь, что им нечего делать вследствие каких-то очень запутанных, враждебных обстоятельств, которые «утомляют их гений», и что на них, поэтому, «грустно смотреть».
You continually hear from such men that there is nothing they can do owing to certain very complicated and hostile circumstances, which "thwart their genius," and that it was "sad to see the waste of their talents."
Это уж у них такая принятая пышная фраза, их mot d'ordre, их пароль и лозунг, фраза, которую мои сытые толстяки расточают везде поминутно, что уже давно начинает надоедать, как отъявленное тартюфство и пустое слово.
This is a fine phrase of theirs, their mot d'ordre, their watchword, a phrase which these well-fed, fat friends of ours bring out at every minute, so that it has long ago bored us as an arrant Tartuffism, an empty form of words.
Впрочем, некоторые из этих забавников, никак не могущих найти, что им делать, — чего, впрочем, никогда и не искали они, — именно на то метят, чтоб все думали, что у них вместо сердца не жир, а, напротив, говоря вообще, что-то очень глубокое, но что именно — об этом не сказал бы ничего самый первейший хирург, конечно, из учтивости.
Some, however, of these amusing creatures, who cannot succeed in finding anything to do—though, indeed, they never seek it—try to make every one believe that they have not a lump of fat for a heart, but on the contrary, something very deep, though what precisely the greatest surgeon would hardly venture to decide—from civility, of course.
Эти господа тем и пробиваются на свете, что устремляют все свои инстинкты на грубое зубоскальство, самое близорукое осуждение и безмерную гордость.
These gentlemen make their way in the world through the fact that all their instincts are bent in the direction of coarse sneering, short-sighted censure and immense conceit.
Так как им нечего больше делать, как подмечать и затверживать чужие ошибки и слабости, и так как в них доброго чувства ровнешенько настолько, сколько дано его в удел устрице, то им и не трудно, при таких предохранительных средствах, прожить с людьми довольно осмотрительно.
Since they have nothing else to do but note and emphasize the mistakes and weaknesses of others, and as they have precisely as much good feeling as an oyster, it is not difficult for them with such powers of self-preservation to get on with people fairly successfully.
Этим они чрезмерно тщеславятся. Они, например, почти уверены, что у них чуть ли не весь мир на оброке; что он у них как устрица, которую они берут про запас; что все, кроме них, дураки;
They pride themselves extremely upon that. They are, for instance, as good as persuaded that almost the whole world owes them something; that it is theirs, like an oyster which they keep in reserve; that all are fools except themselves;
что всяк похож на апельсин или на губку, которую они нет-нет да и выжмут, пока сок надобится; что они всему хозяева и что весь этот похвальный порядок вещей происходит именно оттого, что они такие умные и характерные люди.
that every one is like an orange or a sponge, which they will squeeze as soon as they want the juice; that they are the masters everywhere, and that all this acceptable state of affairs is solely due to the fact that they are people of so much intellect and character.
В своей безмерной гордости они не допускают в себе недостатков. Они похожи на ту породу житейских плутов, прирожденных Тартюфов и Фальстафов, которые до того заплутовались, что наконец и сами уверились, что так и должно тому быть, то есть чтоб жить им да плутовать;
In their measureless conceit they do not admit any defects in themselves, they are like that species of practical rogues, innate Tartuffes and Falstaffs, who are such thorough rogues that at last they have come to believe that that is as it should be, that is, that they should spend their lives in knavishness;
до того часто уверяли всех, что они честные люди, что наконец и сами уверились, будто они действительно честные люди и что их плутовство-то и есть честное дело.
they have so often assured every one that they are honest men, that they have come to believe that they are honest men, and that their roguery is honesty.
Для совестного внутреннего суда, для благородной самооценки их никогда не хватит: для иных вещей они слишком толсты. На первом плане у них всегда и во всем их собственная золотая особа, их Молох и Ваал, их великолепное я.
They are never capable of inner judgment before their conscience, of generous self-criticism; for some things they are too fat. Their own priceless personality, their Baal and Moloch, their magnificent ego is always in their foreground everywhere.
Вся природа, весь мир для них не более как одно великолепное зеркало, которое и создано для того, чтоб мой божок беспрерывно в него на себя любовался и из-за себя никого и ничего не видел;
All nature, the whole world for them is no more than a splendid mirror created for the little god to admire himself continually in it, and to see no one and nothing behind himself;
после этого и немудрено, что всё на свете видит он в таком безобразном виде. На всё у него припасена готовая фраза, и, — что, однако ж, верх ловкости с их стороны, — самая модная фраза.
so it is not strange that he sees everything in the world in such a hideous light. He has a phrase in readiness for everything and—the acme of ingenuity on his part—the most fashionable phrase.
Даже они-то и способствуют этой моде, голословно распространяя по всем перекресткам ту мысль, которой почуют успех.
It is just these people, indeed, who help to make the fashion, proclaiming at every cross-road an idea in which they scent success.
Именно у них есть чутье, чтоб пронюхать такую модную фразу и раньше других усвоить ее себе, так, что как будто она от них и пошла.
A fine nose is just what they have for sniffing a fashionable phrase and making it their own before other people get hold of it, so that it seems to have originated with them.
Особенно же запасаются они своими фразами на изъявление своей глубочайшей симпатии к человечеству, на определение, что такое самая правильная и оправданная рассудком филантропия, и, наконец, чтоб безостановочно карать романтизм, то есть зачастую всё прекрасное и истинное, каждый атом которого дороже всей их слизняковой породы.
They have a particular store of phrases for proclaiming their profound sympathy for humanity, for defining what is the most correct and rational form of philanthropy, and continually attacking romanticism, in other words, everything fine and true, each atom of which is more precious than all their mollusc tribe.
Но грубо не узнают они истины в уклоненной, переходной и неготовой форме и отталкивают всё, что еще не поспело, не устоялось и бродит.
But they are too coarse to recognize the truth in an indirect, roundabout and unfinished form, and they reject everything that is immature, still fermenting and unstable.
Упитанный человек всю жизнь прожил навеселе, на всем готовом, сам ничего не сделал и не знает, как трудно всякое дело делается, а потому беда какой-нибудь шероховатостью задеть его жирные чувства: за это он никогда не простит, всегда припомнит и отомстит с наслаждением.
The well-nourished man has spent all his life in merry-making, with everything provided, has done nothing himself and does not know how hard every sort of work is, and so woe betide you if you jar upon his fat feelings by any sort of roughness;
Итог всему выйдет, что мой герой есть не более не менее как исполинский, донельзя раздутый мешок, полный сентенций, модных фраз и ярлыков всех родов и сортов.
he'll never forgive you for that, he will always remember it and will gladly avenge it. The long and short of it is, that my hero is neither more nor less than a gigantic, incredibly swollen bag, full of sentences, fashionable phrases, and labels of all sorts and kinds.
Но, впрочем, m-r M * имел и особенность, был человек примечательный: это был остряк, говорун и рассказчик, и в гостиных кругом него всегда собирался кружок. В тот вечер особенно ему удалось произвесть впечатление.
M. M., however, had a speciality and was a very remarkable man; he was a wit, good talker and story-teller, and there was always a circle round him in every drawing-room. That evening he was particularly successful in making an impression.
Он овладел разговором; он был в ударе, весел, чему-то рад и заставил-таки всех глядеть на себя. Но m-me M * всё время была как больная;
He took possession of the conversation; he was in his best form, gay, pleased at something, and he compelled the attention of all; but Mme. M. looked all the time as though she were ill;
лицо ее было такое грустное, что мне поминутно казалось, что вот-вот сейчас задрожат на ее длинных ресницах давешние слезы. Всё это, как я сказал, поразило и удивило меня чрезвычайно. Я ушел с чувством какого-то странного любопытства, и всю ночь снился мне m-r M *, тогда как до тех пор я редко видывал безобразные сны.
her face was so sad that I fancied every minute that tears would begin quivering on her long eyelashes. All this, as I have said, impressed me extremely and made me wonder. I went away with a feeling of strange curiosity, and dreamed all night of M. M., though till then I had rarely had dreams.
На другой день, рано поутру, позвали меня на репетицию живых картин, в которых и у меня была роль. Живые картины, театр и потом бал — всё в один вечер, назначались не далее как дней через пять, по случаю домашнего праздника — дня рождения младшей дочери нашего хозяина.
Next day, early in the morning, I was summoned to a rehearsal of some tableaux vivants in which I had to take part. The tableaux vivants, theatricals, and afterwards a dance were all fixed for the same evening, five days later—the birthday of our host's younger daughter.
На праздник этот, почти импровизированный, приглашены были из Москвы и из окрестных дач еще человек сто гостей, так что много было и возни, и хлопот, и суматохи.
To this entertainment, which was almost improvised, another hundred guests were invited from Moscow and from surrounding villas, so that there was a great deal of fuss, bustle and commotion.
Репетиции или, лучше сказать, смотр костюмов назначены были не вовремя, поутру, потому что наш режиссер, известный художник Р *, приятель и гость нашего хозяина, по дружбе к нему согласившийся взять на себя сочинение и постановку картин, а вместе с тем и нашу выучку, спешил теперь в город для закупок по бутафорской части и для окончательных заготовлений к празднику, так что времени терять было некогда.
The rehearsal, or rather review of the costumes, was fixed so early in the morning because our manager, a well-known artist, a friend of our host's, who had consented through affection for him to undertake the arrangement of the tableaux and the training of us for them, was in haste now to get to Moscow to purchase properties and to make final preparations for the fête, as there was no time to lose.
Я участвовал в одной картине, вдвоем с m-me M *. Картина выражала сцену из средневековой жизни и называлась «Госпожа замка и ее паж».
I took part in one tableau with Mme. M. It was a scene from mediæval life and was called "The Lady of the Castle and Her Page."
Я почувствовал неизъяснимое смущение, сошедшись с m-me M * на репетиции. Мне так и казалось, что она тотчас же вычитает из глаз моих все думы, сомнения, догадки, зародившиеся со вчерашнего дня в голове моей.
I felt unutterably confused on meeting Mme. M. at the rehearsal. I kept feeling that she would at once read in my eyes all the reflections, the doubts, the surmises, that had arisen in my mind since the previous day.
К тому же мне всё казалось, что я как будто бы виноват пред нею, застав вчера ее слезы и помешав ее горю, так что она поневоле должна будет коситься на меня, как на неприятного свидетеля и непрошеного участника ее тайны.
I fancied, too, that I was, as it were, to blame in regard to her, for having come upon her tears the day before and hindered her grieving, so that she could hardly help looking at me askance, as an unpleasant witness and unforgiven sharer of her secret.
Но, слава богу, дело обошлось без больших хлопот: меня просто не заметили. Ей, кажется, было вовсе не до меня и не до репетиции: она была рассеянна, грустна и мрачно-задумчива;
But, thank goodness, it went off without any great trouble; I was simply not noticed. I think she had no thoughts to spare for me or for the rehearsal; she was absent-minded, sad and gloomily thoughtful;
видно было, что ее мучила какая-то большая забота. Покончив с моею ролью, я побежал переодеться и через десять минут вышел на террасу в сад.
it was evident that she was worried by some great anxiety. As soon as my part was over I ran away to change my clothes, and ten minutes later came out on the verandah into the garden. Almost at the same time Mme.
Почти в то же время из других дверей вышла и m-me M *, и, как раз нам напротив, появился самодовольный супруг ее, который возвращался из сада, только что проводив туда целую группу дам и там успев сдать их с рук на руки какому-то досужему cavalier servant.[1] Встреча мужа и жены, очевидно, была неожиданна.
M. came out by another door, and immediately afterwards coming towards us appeared her self-satisfied husband, who was returning from the garden, after just escorting into it quite a crowd of ladies and there handing them over to a competent cavalieré servente.
M-me M *, неизвестно почему-то, вдруг смутилась, и легкая досада промелькнула в ее нетерпеливом движении. Супруг, беспечно насвистывавший арию и во всю дорогу глубокомысленно охорашивавший свои бакенбарды, теперь, при встрече с женою, нахмурился и оглядел ее, как припоминаю теперь, решительно инквизиторским взглядом.
The meeting of the husband and wife was evidently unexpected. Mme. M., I don't know why, grew suddenly confused, and a faint trace of vexation was betrayed in her impatient movement. The husband, who had been carelessly whistling an air and with an air of profundity stroking his whiskers, now, on meeting his wife, frowned and scrutinized her, as I remember now, with a markedly inquisitorial stare.
— Вы в сад? — спросил он, заметив омбрельку и книгу в руках жены. — Нет, в рощу, — отвечала она, слегка покраснев. — Одни?
"You are going into the garden?" he asked, noticing the parasol and book in her hand. "No, into the copse," she said, with a slight flush. "Alone?"
— С ним… — проговорила m-me M *, указав на меня. — Я гуляю поутру одна, — прибавила она каким-то неровным, неопределенным голосом, точно таким, когда лгут первый раз в жизни.
"With him," said Mme. M., pointing to me. "I always go for a walk alone in the morning," she added, speaking in an uncertain, hesitating voice, as people do when they tell their first lie.
— Гм… А я только что проводил туда целую компанию. Там все собираются у цветочной беседки провожать Н — го. Он едет, вы знаете… у него какая-то беда случилась там, в Одессе… Ваша кузина (он говорил о блондинке) и смеется, и чуть не плачет, всё разом, не разберешь ее. Она мне, впрочем, сказала, что вы за что-то сердиты на Н—го и потому не пошли его провожать. Конечно вздор?
"H'm . . . and I have just taken the whole party there. They have all met there together in the flower arbour to see N. off. He is going away, you know. . . . Something has gone wrong in Odessa. Your cousin" (he meant the fair beauty) "is laughing and crying at the same time; there is no making her out. She says, though, that you are angry with N. about something and so wouldn't go and see him off. Nonsense, of course?"
— Она смеется, — отвечала m-me M *, сходя со ступенек террасы. — Так это ваш каждодневный cavalier servant? — прибавил m-r M *, скривив рот и наведя на меня свой лорнет.
"She's laughing," said Mme. M., coming down the veranda steps. "So this is your daily cavalieré servente," added M. M., with a wry smile, turning his lorgnette upon me.
— Паж! — закричал я, рассердившись за лорнет и насмешку, и, захохотав ему прямо в лицо, разом перепрыгнул три ступеньки террасы… — Счастливый путь! — пробормотал m-r M * и пошел своею дорогой.
"Page!" I cried, angered by the lorgnette and the jeer; and laughing straight in his face I jumped down the three steps of the verandah at one bound. "A pleasant walk," muttered M. M., and went on his way.
Конечно, я тотчас же подошел к m-me M *, как только она указала на меня мужу, и глядел так, как будто она меня уже целый час назад пригласила и как будто я уже целый месяц ходил с ней гулять по утрам.
Of course, I immediately joined Mme. M. as soon as she indicated me to her husband, and looked as though she had invited me to do so an hour before, and as though I had been accompanying her on her walks every morning for the last month.
Но я никак не мог разобрать: зачем она так смутилась, сконфузилась и что такое было у ней на уме, когда она решилась прибегнуть к своей маленькой лжи? Зачем она просто не сказала, что идет одна?
But I could not make out why she was so confused, so embarrassed, and what was in her mind when she brought herself to have recourse to her little lie? Why had she not simply said that she was going alone?
Теперь я не знал, как и глядеть на нее; но, пораженный удивлением, я, однако ж, пренаивно начал помаленьку заглядывать ей в лицо; но, так же как и час назад, на репетиции, она не примечала ни подглядываний, ни немых вопросов моих.
I did not know how to look at her, but overwhelmed with wonder I began by degrees very naively peeping into her face; but just as an hour before at the rehearsal she did not notice either my looks or my mute question.
Всё та же мучительная забота, но еще явственнее, еще глубже, чем тогда, отражалась в ее лице, в ее волнении, в походке. Она спешила куда-то, всё более и более ускоряя шаг, и с беспокойством заглядывала в каждую аллею, в каждую просеку рощи, оборачиваясь к стороне сада.
The same anxiety, only more intense and more distinct, was apparent in her face, in her agitation, in her walk. She was in haste, and walked more and more quickly and kept looking uneasily down every avenue, down every path in the wood that led in the direction of the garden.
И я тоже ожидал чего-то. Вдруг за нами раздался лошадиный топот. Это была целая кавалькада наездниц и всадников, провожавших того Н — го, который так внезапно покидал наше общество.
And I, too, was expecting something. Suddenly there was the sound of horses' hoofs behind us. It was the whole party of ladies and gentlemen on horseback escorting N., the gentleman who was so suddenly deserting us.
Между дамами была и моя блондинка, про которую говорил m-r M *, рассказывая о слезах ее. Но, по своему обыкновению, она хохотала как ребенок и резво скакала на прекрасном гнедом коне.
Among the ladies was my fair tormentor, of whom M. M. had told us that she was in tears. But characteristically she was laughing like a child, and was galloping briskly on a splendid bay horse.
Поравнявшись с нами, Н — й снял шляпу, но не остановился и не сказал с m-me M * ни слова. Скоро вся ватага исчезла из глаз. Я взглянул на m-me M * и чуть не вскрикнул от изумления: она стояла бледная как платок и крупные слезы пробивались из глаз ее.
On reaching us N. took off his hat, but did not stop, nor say one word to Mme. M. Soon all the cavalcade disappeared from our sight. I glanced at Mme. M. and almost cried out in wonder;
Случайно наши взгляды встретились: m-me M * вдруг покраснела, на миг отвернулась, и беспокойство и досада ясно замелькали на лице ее. Я был лишний, хуже, чем вчера, — это яснее дня, но куда мне деваться?
she was standing as white as a handkerchief and big tears were gushing from her eyes. By chance our eyes met: Mme. M. suddenly flushed and turned away for an instant, and a distinct look of uneasiness and vexation flitted across her face. I was in the way, worse even than last time, that was clearer than day, but how was I to get away?
Вдруг m-me M *, как будто догадавшись, развернула книгу, которая была у нее в руках, и, закрасневшись, очевидно стараясь не смотреть на меня, сказала, как будто сейчас только спохватилась:
And, as though guessing my difficulty, Mme. M. opened the book which she had in her hand, and colouring and evidently trying not to look at me she said, as though she had only suddenly realized it—
— Ах! это вторая часть, я ошиблась; пожалуйста, принеси мне первую. Как не понять! моя роль кончилась, и нельзя было прогнать меня по более прямой дороге.
"Ah! It is the second part. I've made a mistake; please bring me the first." I could not but understand. My part was over, and I could not have been more directly dismissed.
Я убежал с ее книгой и не возвращался. Первая часть преспокойно пролежала на столе это утро…
I ran off with her book and did not come back. The first part lay undisturbed on the table that morning. . . .
Но я был сам не свой; у меня билось сердце, как будто в беспрерывном испуге. Всеми силами старался я как-нибудь не повстречать m-me M *. Зато я с каким-то диким любопытством глядел на самодовольную особу m-r M *, как будто в нем теперь непременно должно было быть что-то особенное.
But I was not myself; in my heart there was a sort of haunting terror. I did my utmost not to meet Mme. M. But I looked with wild curiosity at the self-satisfied person of M. M., as though there must be something special about him now.
Решительно не понимаю, что было в этом комическом любопытстве моем; помню только, что я был в каком-то странном удивлении от всего, что привелось мне Увидеть в это утро. Но мой день только что начинался, и для меня он был обилен происшествиями.
I don't understand what was the meaning of my absurd curiosity. I only remember that I was strangely perplexed by all that I had chanced to see that morning. But the day was only just beginning and it was fruitful in events for me.
Обедали на этот раз очень рано. К вечеру назначена была общая увеселительная поездка в соседнее село, на случившийся там деревенский праздник, и потому нужно было время, чтоб приготовиться.
Dinner was very early that day. An expedition to a neighbouring hamlet to see a village festival that was taking place there had been fixed for the evening, and so it was necessary to be in time to get ready.
Я уж за три дня мечтал об этой поездке, ожидая бездну веселья. Пить кофе почти все собрались на террасе. Я осторожно пробрался за другими и спрятался за тройным рядом кресел.
I had been dreaming for the last three days of this excursion, anticipating all sorts of delights. Almost all the company gathered together on the verandah for coffee. I cautiously followed the others and concealed myself behind the third row of chairs.
Меня влекло любопытство, и между тем я ни за что не хотел показаться на глаза m-me M *. Но случаю угодно было поместить меня недалеко от моей гонительницы-блондинки. На этот раз с ней приключилось чудо, невозможное дело: она вдвое похорошела.
I was attracted by curiosity, and yet I was very anxious not to be seen by Mme. M. But as luck would have it I was not far from my fair tormentor. Something miraculous and incredible was happening to her that day;
Уж не знаю, как и отчего это делается, но с женщинами такие чудеса бывают даже нередко.
she looked twice as handsome. I don't know how and why this happens, but such miracles are by no means rare with women.
Меж нами в эту минуту был новый гость, высокий, бледнолицый молодой человек, записной поклонник нашей блондинки, только что приехавший к нам из Москвы, как будто нарочно затем, чтоб заменить собой отбывшего Н — го, про которого шла молва, что он отчаянно влюблен в нашу красавицу.
There was with us at this moment a new guest, a tall, pale-faced young man, the official admirer of our fair beauty, who had just arrived from Moscow as though on purpose to replace N., of whom rumour said that he was desperately in love with the same lady.
Что ж касается приезжего, то он уж издавна был с нею в таких же точно отношениях, как Бенедикт к Беатриче в шекспировском «Много шума из пустяков». Короче, наша красавица в этот день была в чрезвычайном успехе.
As for the newly arrived guest, he had for a long time past been on the same terms as Benedick with Beatrice, in Shakespeare's Much Ado about Nothing. In short, the fair beauty was in her very best form that day.
Ее шутки и болтовня были так грациозны, так доверчиво-наивны, так простительно-неосторожны; она с такою грациозною самонадеянностию была уверена во всеобщем восторге, что действительно всё время была в каком-то особенном поклонении.
Her chatter and her jests were so full of grace, so trustfully naïve, innocently careless, she was persuaded of the general enthusiasm with such graceful self-confidence that she really was all the time the centre of peculiar adoration.
Вокруг нее не разрывался тесный кружок удивленных залюбовавшихся на нее слушателей, и никогда еще не была она так обольстительна. Всякое слово ее было в соблазн и в диковинку, ловилось, передавалось вкруговую, и ни одна шутка ее, ни одна выходка не пропала даром.
A throng of surprised and admiring listeners was continually round her, and she had never been so fascinating. Every word she uttered was marvellous and seductive, was caught up and handed round in the circle, and not one word, one jest, one sally was lost.
От нее, кажется, и не ожидал никто столько вкуса, блеска, ума. Все лучшие качества ее повседневно были погребены в самом своевольном сумасбродстве, в самом упрямом школьничестве, доходившем чуть ли не до шутовства;
I fancy no one had expected from her such taste, such brilliance, such wit. Her best qualities were, as a rule, buried under the most harum-scarum wilfulness, the most schoolboyish pranks, almost verging on buffoonery;
их редко кто замечал; а если замечал, так не верил им, так что теперь необыкновенный успех ее встречен был всеобщим страстным шепотом изумления.
they were rarely noticed, and, when they were, were hardly believed in, so that now her extraordinary brilliancy was accompanied by an eager whisper of amazement among all.
Впрочем, этому успеху содействовало одно особенное, довольно щекотливое обстоятельство, по крайней мере судя по той роли, которую играл в то же время муж m-me M *.
There was, however, one peculiar and rather delicate circumstance, judging at least by the part in it played by Mme. M.'s husband, which contributed to her success.
Проказница решилась — и нужно прибавить: почти ко всеобщему удовольствию или, по крайней мере, к удовольствию всей молодежи — ожесточенно атаковать его вследствие многих причин, вероятно, очень важных, на ее глаза.
The madcap ventured—and I must add to the satisfaction of almost every one or, at any rate, to the satisfaction of all the young people—to make a furious attack upon him, owing to many causes, probably of great consequence in her eyes.
Она завела с ним целую перестрелку острот, насмешек, сарказмов, самых неотразимых и скользких, самых коварных, замкнутых и гладких со всех сторон, таких, которые бьют прямо в цель, но к которым ни с одной стороны нельзя прицепиться для отпора и которые только истощают в бесплодных усилиях жертву, доводя ее до бешенства и до самого комического отчаяния.
She carried on with him a regular cross-fire of witticisms, of mocking and sarcastic sallies, of that most illusive and treacherous kind that, smoothly wrapped up on the surface, hit the mark without giving the victim anything to lay hold of, and exhaust him in fruitless efforts to repel the attack, reducing him to fury and comic despair.
Наверно не знаю, но, кажется, вся эта выходка была преднамеренная, а не импровизированная. Еще за обедом начался этот отчаянный поединок. Я говорю «отчаянный», потому что m-r M * нескоро положил оружие.
I don't know for certain, but I fancy the whole proceeding was not improvised but premeditated. This desperate duel had begun earlier, at dinner. I call it desperate because M. M. was not quick to surrender.
Ему нужно было собрать всё присутствие духа, всё остроумие, всю свою редкую находчивость, чтоб не быть разбитым в прах, наголову и не покрыться решительным бесславием. Дело шло при непрерывном и неудержимом смехе всех свидетелей и участников боя.
He had to call upon all his presence of mind, all his sharp wit and rare resourcefulness not to be completely covered with ignominy. The conflict was accompanied by the continual and irrepressible laughter of all who witnessed and took part in it.
По крайней мере сегодня непохоже было для него на вчера. Приметно было, что m-me M * несколько раз порывалась остановить своего неосторожного друга, которому в свою очередь непременно хотелось нарядить ревнивого мужа в самый шутовской и смешной костюм, и должно полагать, в костюм Синей бороды, судя по всем вероятностям, судя по тому, что у меня осталось в памяти, и, наконец, по той роли, которую мне самому привелось играть в этой сшибке.
That day was for him very different from the day before. It was noticeable that Mme. M. several times did her utmost, to stop her indiscreet friend, who was certainly trying to depict the jealous husband in the most grotesque and absurd guise, in the guise of "a bluebeard" it must be supposed, judging from all probabilities, from what has remained in my memory and finally from the part which I myself was destined to play in the affair.
Это случилось вдруг, самым смешным образом, совсем неожиданно, и, как нарочно, в эту минуту я стоял на виду, не подозревая зла и даже забыв о недавних моих предосторожностях.
I was drawn into it in a most absurd manner, quite unexpectedly. And as ill-luck would have it at that moment I was standing where I could be seen, suspecting no evil and actually forgetting the precautions I had so long practised.
Вдруг я был выдвинут на первый план, как заклятый враг и естественный соперник m-r M *, как отчаянно, до последней степени влюбленный в жену его, в чем тиранка моя тут же поклялась, дала слово, сказала, что у ней есть доказательства и что не далее как, например, сегодня в лесу она видела…
Suddenly I was brought into the foreground as a sworn foe and natural rival of M. M., as desperately in love with his wife, of which my persecutress vowed and swore that she had proofs, saying that only that morning she had seen in the copse. . . .
Но она не успела договорить, я прервал ее в самую отчаянную для меня минуту. Эта минута была так безбожно рассчитана, так изменнически подготовлена к самому концу, к шутовской развязке, и так уморительно смешно обстановлена, что целый взрыв ничем неудержимого, всеобщего смеха отсалютовал эту последнюю выходку.
But before she had time to finish I broke in at the most desperate minute. That minute was so diabolically calculated, was so treacherously prepared to lead up to its finale, its ludicrous dénouement, and was brought out with such killing humour that a perfect outburst of irrepressible mirth saluted this last sally.
И хотя тогда же я догадался, что не на мою долю выпадала самая досадная роль, — однако ж был до того смущен, раздражен и испуган, что, полный слез, тоски и отчаяния, задыхаясь от стыда, прорвался чрез два ряда кресел, ступил вперед и, обращаясь к моей тиранке, закричал прерывающимся от слез и негодования голосом:
And though even at the time I guessed that mine was not the most unpleasant part in the performance, yet I was so confused, so irritated and alarmed that, full of misery and despair, gasping with shame and tears, I dashed through two rows of chairs, stepped forward, and addressing my tormentor, cried, in a voice broken with tears and indignation:
— И не стыдно вам… вслух… при всех дамах… говорить такую худую… неправду?!.. вам, точно маленькой… при всех мужчинах… Что они скажут?.. вы — такая большая… замужняя!..
"Aren't you ashamed . . . aloud . . . before all the ladies . . . to tell such a wicked . . . lie? . . . Like a small child . . . before all these men. . . . What will they say? . . . A big girl like you . . . and married! . . ."
Но я не докончил, — раздался оглушительный аплодисмент. Моя выходка произвела настоящий furore. Мой наивный жест, мои слезы, а главное, то, что я как будто выступил защищать m-r M *, — всё это произвело такой адский смех, что даже и теперь, при одном воспоминании, мне самому становится ужасно смешно…
But I could not go on, there was a deafening roar of applause. My outburst created a perfect furore. My naive gesture, my tears, and especially the fact that I seemed to be defending M.
Я оторопел, почти обезумел от ужаса и, сгорев как порох, закрыв лицо руками, бросился вон, выбил в дверях поднос из рук входившего лакея и полетел наверх, в свою комнату.
M., all this provoked such fiendish laughter, that even now I cannot help laughing at the mere recollection of it. I was overcome with confusion, senseless with horror and, burning with shame, hiding my face in my hands rushed away, knocked a tray out of the hands of a footman who was coming in at the door, and flew upstairs to my own room.
Я вырвал из дверей ключ, торчавший наружу, и заперся изнутри. Сделал я хорошо, потому что за мною была погоня. Не прошло минуты, как мои двери осадила целая ватага самых хорошеньких из всех наших дам.
I pulled out the key, which was on the outside of the door, and locked myself in. I did well, for there was a hue and cry after me. Before a minute had passed my door was besieged by a mob of the prettiest ladies.
Я слышал их звонкий смех, частый говор, их заливавшиеся голоса; они щебетали все разом, как ласточки. Все они, все до одной, просили, умоляли меня отворить хоть на одну минуту;
I heard their ringing laughter, their incessant chatter, their trilling voices; they were all twittering at once, like swallows. All of them, every one of them, begged and besought me to open the door, if only for a moment;
клялись, что не будет мне ни малейшего зла, а только зацелуют они меня всего в прах. Но… что ж могло быть ужаснее еще этой новой угрозы? Я только горел от стыда за моею дверью, спрятав в подушки лицо, и не отпер, даже не отозвался. Они еще долго стучались и молили меня, но я был бесчувствен и глух, как одиннадцатилетний.
swore that no harm should come to me, only that they wanted to smother me with kisses. But . . . what could be more horrible than this novel threat? I simply burned with shame the other side of the door, hiding my face in the pillows and did not open, did not even respond. The ladies kept up their knocking for a long time, but I was deaf and obdurate as only a boy of eleven could be.
Ну, что ж теперь делать? всё открыто, всё обнаружилось, всё, что я так ревниво сберегал и таил… На меня падет вечный стыд и позор!..
But what could I do now? Everything was laid bare, everything had been exposed, everything I had so jealously guarded and concealed! . . . Everlasting disgrace and shame had fallen on me!
По правде, я и сам не умел назвать того, за что так страшился и что хотел бы я скрыть; но ведь, однако ж, я страшился чего-то, за обнаружение этого чего-то я трепетал до сих пор как листочек.
But it is true that I could not myself have said why I was frightened and what I wanted to hide; yet I was frightened of something and had trembled like a leaf at the thought of that something's being discovered.
Одного только я не знал до этой минуты, что оно такое: годится оно или не годится, славно или позорно, похвально или не похвально? Теперь же, в мучениях и насильной тоске, узнал, что оно смешно и стыдно!
Only till that minute I had not known what it was: whether it was good or bad, splendid or shameful, praiseworthy or reprehensible? Now in my distress, in the misery that had been forced upon me, I learned that it was absurd and shameful.
Инстинктом чувствовал я в то же время, что такой приговор и ложен, и бесчеловечен, и груб; но я был разбит, уничтожен; процесс сознания как бы остановился и запутался во мне;
Instinctively I felt at the same time that this verdict was false, inhuman, and coarse; but I was crushed, annihilated; consciousness seemed checked in me and thrown into confusion;
я не мог ни противостать этому приговору, ни даже обсудить его хорошенько: я был отуманен; слышал только, что мое сердце бесчеловечно, бесстыдно уязвлено, и заливался бессильными слезами. Я был раздражен;
I could not stand up against that verdict, nor criticize it properly. I was befogged; I only felt that my heart had been inhumanly and shamelessly wounded, and was brimming over with impotent tears. I was irritated;
во мне кипели негодование и ненависть, которой я доселе не знал никогда, потому что только в первый раз в жизни испытал серьезное горе, оскорбление, обиду; и всё это было действительно так, без всяких преувеличений.
but I was boiling with indignation and hate such as I had never felt before, for it was the first time in my life that I had known real sorrow, insult, and injury—and it was truly that, without any exaggeration.
Во мне, в ребенке, было грубо затронуто первое, неопытное еще, необразовавшееся чувство, был так рано обнажен и поруган первый, благоуханный, девственный стыд и осмеяно первое и, может быть, очень серьезное эстетическое впечатление.
The first untried, unformed feeling had been so coarsely handled in me, a child. The first fragrant, virginal modesty had been so soon exposed and insulted, and the first perhaps very real and aesthetic impression had been so outraged.
Конечно, насмешники мои многого не знали и не предчувствовали в моих мучениях. Наполовину входило сюда одно сокровенное обстоятельство, которого сам я и не успел и как-то пугался до сих пор разбирать.
Of course there was much my persecutors did not know and did not divine in my sufferings. One circumstance, which I had succeeded in analysing till then, of which I had been as it were afraid, partly entered into it.
В тоске и в отчаянии продолжал я лежать на своей постели, укрыв в подушки лицо; и жар и дрожь обливали меня попеременно. Меня мучили два вопроса: что такое видела и что именно могла увидать негодная блондинка сегодня в роще между мною и m-me M *? И, наконец, второй вопрос: как, какими глазами, каким средством могу я взглянуть теперь в лицо m-me M * и не погибнуть в ту же минуту, на том же месте от стыда и отчаяния.
I went on lying on my bed in despair and misery, hiding my face in my pillow, and I was alternately feverish and shivery. I was tormented by two questions: first, what had the wretched fair beauty seen, and, in fact, what could she have seen that morning in the copse between Mme. M. and me? And secondly, how could I now look Mme. M. in the face without dying on the spot of shame and despair?
Необыкновенный шум на дворе вызвал наконец меня из полубеспамятства, в котором я находился. Я встал и подошел к окну. Весь двор был загроможден экипажами, верховыми лошадьми и суетившимися слугами.
An extraordinary noise in the yard roused me at last from the state of semi-consciousness into which I had fallen. I got up and went to the window. The whole yard was packed with carriages, saddle-horses, and bustling servants.
Казалось, все уезжали; несколько всадников уже сидели на конях; другие гости размещались по экипажам… Тут вспомнил я о предстоявшей поездке, и вот, мало-помалу, беспокойство начало проникать в мое сердце;
It seemed that they were all setting off; some of the gentlemen had already mounted their horses, others were taking their places in the carriages. . . . Then I remembered the expedition to the village fête, and little by little an uneasiness came over me;
я пристально начал выглядыватъ на дворе своего клеппера; но клеппера не было — стало быть, обо мне позабыли. Я не выдержал и опрометью побежал вниз, уж не думая ни о неприятных встречах, ни о недавнем позоре своем…
I began anxiously looking for my pony in the yard; but there was no pony there, so they must have forgotten me. I could not restrain myself, and rushed headlong downstairs, thinking no more of unpleasant meetings or my recent ignominy. . . .
Грозная новость ожидала меня. Для меня на этот раз не было ни верховой лошади, ни места в экипаже: всё было разобрано, занято, и я принужден уступить другим.
Terrible news awaited me. There was neither a horse nor seat in any of the carriages to spare for me; everything had been arranged, all the seats were taken, and I was forced to give place to others.
Пораженный новым горем, остановился я на крыльце и печально смотрел на длинный ряд карет, кабриолетов, колясок, в которых не было для меня и самого маленького уголка, и на нарядных наездниц, под которыми гарцевали нетерпеливые кони.
Overwhelmed by this fresh blow, I stood on the steps and looked mournfully at the long rows of coaches, carriages, and chaises, in which there was not the tiniest corner left for me, and at the smartly dressed ladies, whose horses were restlessly curvetting.
Один из всадников почему-то замешкался. Ждали Только его, чтоб отправиться. У подъезда стоял конь его, грызя удила, роя копытами землю, поминутно вздрагивая и дыбясь от испуга. Два конюха осторожно держали его под уздцы, и все опасливо стояли от него в почтительном отдалении.
One of the gentlemen was late. They were only waiting for his arrival to set off. His horse was standing at the door, champing the bit, pawing the earth with his hoofs, and at every moment starting and rearing. Two stable-boys were carefully holding him by the bridle, and every one else apprehensively stood at a respectful distance from him.
В самом деле, случилось предосадное обстоятельство, по которому мне нельзя было ехать. Кроме того что наехали новые гости и разобрали все места и всех лошадей, заболели две верховые лошади, из которых одна была мой клеппер.
A most vexatious circumstance had occurred, which prevented my going. In addition to the fact that new visitors had arrived, filling up all the seats, two of the horses had fallen ill, one of them being my pony.
Но не мне одному пришлось пострадать от этого обстоятельства: открылось, что для нового нашего гостя, того бледнолицего молодого человека, о котором я уже говорил, тоже нет верхового коня.
But I was not the only person to suffer: it appeared that there was no horse for our new visitor, the pale-faced young man of whom I have spoken already.
Чтоб отвратить неприятность, хозяин наш принужден был прибегнуть к крайности: рекомендовать своего бешеного, невыезженного жеребца, прибавив, для очистки совести, что на нем никак нельзя ездить и что его давно уж положили продать за дикость характера, если, впрочем, найдется на него покупщик.
To get over this difficulty our host had been obliged to have recourse to the extreme step of offering his fiery unbroken stallion, adding, to satisfy his conscience, that it was impossible to ride him, and that they had long intended to sell the beast for its vicious character, if only a purchaser could be found.
Но предупрежденный гость объявил, что ездит порядочно, да и во всяком случае готов сесть на что угодно, только бы ехать. Хозяин тогда промолчал, но теперь показалось мне, что какая-то двусмысленная и лукавая улыбка бродила на губах его.
But, in spite of his warning, the visitor declared that he was a good horseman, and in any case ready to mount anything rather than not go. Our host said no more, but now I fancied that a sly and ambiguous smile was straying on his lips.
В ожидании наездника, похвалившегося своим искусством, он сам еще не садился на свою лошадь, с нетерпением потирал руки и поминутно взглядывал на дверь.
He waited for the gentleman who had spoken so well of his own horsemanship, and stood, without mounting his horse, impatiently rubbing his hands and continually glancing towards the door;
Даже что-то подобное сообщилось и двум конюхам, удерживавшим жеребца и чуть не задыхавшимся от гордости, видя себя пред всей публикой при таком коне, который нет-нет да и убьет человека ни за что ни про что.
some similar feeling seemed shared by the two stable-boys, who were holding the stallion, almost breathless with pride at seeing themselves before the whole company in charge of a horse which might any minute kill a man for no reason whatever.
Что-то похожее на лукавую усмешку их барина отсвечивалось и в их глазах, выпученных от ожидания и тоже устремленных на дверь, из которой должен был появиться приезжий смельчак.
Something akin to their master's sly smile gleamed, too, in their eyes, which were round with expectation, and fixed upon the door from which the bold visitor was to appear.
Наконец, и сам конь держал себя так, как будто тоже сговорился с хозяином и вожатыми: он вел себя гордо и заносчиво, словно чувствуя, что его наблюдают несколько десятков любопытных глаз, и словно Гордясь пред всеми зазорной своей репутацией, точь-в-точь как иной неисправимый повеса гордится своими весельными проделками. Казалось, он вызывал смельчака, который бы решился посягнуть на его независимость.
The horse himself, too, behaved as though he were in league with our host and the stable-boys. He bore himself proudly and haughtily, as though he felt that he were being watched by several dozen curious eyes and were glorying in his evil reputation exactly as some incorrigible rogue might glory in his criminal exploits. He seemed to be defying the bold man who would venture to curb his independence.
Этот смельчак наконец показался. Совестясь, что заставил ждать себя, и торопливо натягивая перчатки, он шел вперед не глядя, спустился по ступенькам крыльца и поднял глаза только тогда, когда протянул было руку, чтоб схватить за холку заждавшегося коня, но вдруг был озадачен бешеным вскоком его на дыбы и предупредительным криком всей испуганной публики.
That bold man did at last make his appearance. Conscience-stricken at having kept every one waiting, hurriedly drawing on his gloves, he came forward without looking at anything, ran down the steps, and only raised his eyes as he stretched out his hand to seize the mane of the waiting horse.
Молодой человек отступил и с недоумением посмотрел на дикую лошадь, которая вся дрожала как лист, храпела от злости и дико поводила налившимися кровью глазами, поминутно оседая на задние ноги и приподымая передние, словно собираясь рвануться на воздух и унесть вместе с собою обоих вожатых своих.
But he was at once disconcerted by his frantic rearing and a warning scream from the frightened spectators. The young man stepped back and looked in perplexity at the vicious horse, which was quivering all over, snorting with anger, and rolling his bloodshot eyes ferociously, continually rearing on his hind legs and flinging up his fore legs as though he meant to bolt into the air and carry the two stable-boys with him .
С минуту он стоял совсем озадаченный; потом, слегка покраснев от маленького замешательства, поднял глаза, обвел их кругом и поглядел на перепугавшихся дам.
For a minute the young man stood completely nonplussed; then, flushing slightly with some embarrassment, he raised his eyes and looked at the frightened ladies.
— Конь очень хороший! — проговорил он как бы про себя, — и, судя по всему, на нем, должно быть, очень приятно ездить, но… но, знаете что? Ведь я-то не поеду, — заключил он, обращаясь к нашему хозяину с своей широкой, простодушной улыбкой, которая так шла к доброму и умному лицу его.
"A very fine horse!" he said, as though to himself, "and to my thinking it ought to be a great pleasure to ride him; but . . . but do you know, I think I won't go?" he concluded, turning to our host with the broad, good-natured smile which so suited his kind and clever face.
— И все-таки я вас считаю превосходным ездоком, клянусь вам, — отвечал обрадованный владетель недоступного коня, горячо и даже с благодарностью пожимая руку своего гостя, — именно за то, что вы с первого раза догадались, с каким зверем имеете дело, — прибавил он с достоинством.
"Yet I consider you are an excellent horseman, I assure you," answered the owner of the unapproachable horse, delighted, and he warmly and even gratefully pressed the young man's hand, "just because from the first moment you saw the sort of brute you had to deal with," he added with dignity.
— Поверите ли мне, я, двадцать три года прослуживший в гусарах, уже три раза имел наслаждение лежать на земле по его милости, то есть ровно столько раз, сколько садился на этого… дармоеда.
"Would you believe me, though I have served twenty-three years in the hussars, yet I've had the pleasure of being laid on the ground three times, thanks to that beast, that is, as often as I mounted the useless animal.
Танкред, друг мой, здесь не по тебе народ; видно, твой седок какой-нибудь Илья Муромец и сидит теперь сиднем в селе Карачарове да ждет, чтоб у тебя выпали зубы. Ну, уведите его! Полно ему людей пугать! Напрасно только выводили, — заключил он, самодовольно потирая руки.
Tancred, my boy, there's no one here fit for you! Your rider, it seems, must be some Ilya Muromets, and he must be sitting quiet now in the village of Kapatcharovo, waiting for your teeth to fall out. Come, take him away, he has frightened people enough. It was waste of time to bring him out," he cried, rubbing his hands complacently.
Нужно заметить, что Танкред не приносил ему ни малейшей пользы, только даром хлеб ел; кроме того, старый гусар погубил на нем всю свою бывалую ремонтерскую славу, заплатив баснословную цену за негодного дармоеда, который выезжал разве только на своей красоте…
It must be observed that Tancred was no sort of use to his master and simply ate corn for nothing; moreover, the old hussar had lost his reputation for a knowledge of horseflesh by paying a fabulous sum for the worthless beast, which he had purchased only for his beauty.
Все-таки теперь был он в восторге, что его Танкред не уронил своего достоинства, спешил еще одного наезднике и тем стяжал себе новые, бестолковые лавры.
. . . yet he was delighted now that Tancred had kept up his reputation, had disposed of another rider, and so had drawn closer on himself fresh senseless laurels.
— Как, вы не едете? — закричала блондинка, которой непременно нужно было, чтоб ее cavalier servant на этот раз был при ней. — Неужели вы трусите? — Ей-богу же так! — отвечал молодой человек.
"So you are not going?" cried the blonde beauty, who was particularly anxious that her cavalieré servente should be in attendance on this occasion. "Surely you are not frightened?" "Upon my word I am," answered the young man.
— И вы говорите серьезно? — Послушайте, неужели ж вам хочется, чтоб я сломал себе шею? — Так садитесь же скорей на мою лошадь: не бойтесь, она пресмирная. Мы не задержим; вмиг переседлают! Я попробую взять вашу; не может быть, чтоб Танкред всегда был такой неучтивый.
"Are you in earnest?" "Why, do you want me to break my neck?" "Then make haste and get on my horse; don't be afraid, it is very quiet. We won't delay them, they can change the saddles in a minute! I'll try to take yours. Surely Tancred can't always be so unruly."
Сказано — сделано! Шалунья выпрыгнула из седла и договорила последнюю фразу, уже остановясь перед нами.
No sooner said than done, the madcap leaped out of the saddle and was standing before us as she finished the last sentence.
— Плохо ж вы знаете Танкреда, коли думаете, что он позволит оседлать себя вашим негодным седлом! Да и вас я не пущу сломать себе шею; это, право, было бы жалко!
"You don't know Tancred, if you think he will allow your wretched side-saddle to be put on him! Besides, I would not let you break your neck, it would be a pity!"
— проговорил наш хозяин, аффектируя, в эту минуту внутреннего довольства, по своей всегдашней привычке, и без того уже аффектированную и изученную резкость и даже грубость своей речи, что, по его мнению, рекомендовало добряка, старого служаку и особенно должно было нравиться дамам. Это была одна из его фантазий, его любимый, всем нам знакомый конек.
said our host, at that moment of inward gratification affecting, as his habit was, a studied brusqueness and even coarseness of speech which he thought in keeping with a jolly good fellow and an old soldier, and which he imagined to be particularly attractive to the ladies. This was one of his favourite fancies, his favourite whim, with which we were all familiar.
— Ну-тка ты, плакса, не хочешь ли попробовать? тебе же так хотелось ехать, — сказала храбрая наездница, заметив меня, и, поддразнивая, кивнула на Танкреда — собственно для того, чтоб не уходить ни с чем, коли уж даром пришлось встать с коня, и не оставить меня без колючего словца, коли уж я сам оплошал, на глаза подвернулся.
"Well, cry-baby, wouldn't you like to have a try? You wanted so much to go?" said the valiant horsewoman, noticing me and pointing tauntingly at Tancred, because I had been so imprudent as to catch her eye, and she would not let me go without a biting word, that she might not have dismounted from her horse absolutely for nothing.
— Ты, верно, не таков, как… ну, да что говорить, известный герой и постыдишься струсить; особенно когда на вас будут смотреть, прекрасный паж, — прибавила она, бегло взглянув на m-me M *, экипаж которой был ближе всех от крыльца.
"I expect you are not such a——. We all know you are a hero and would be ashamed to be afraid; especially when you will be looked at, you fine page," she added, with a fleeting glance at Mme. M., whose carriage was the nearest to the entrance.
Ненависть и чувство мщения заливали мое сердце, когда прекрасная амазонка подошла к нам в намерении сесть на Танкреда… Но не могу рассказать, что ощутил я при этом неожиданном вызове школьницы.
A rush of hatred and vengeance had flooded my heart, when the fair Amazon had approached us with the intention of mounting Tancred. . . . But I cannot describe what I felt at this unexpected challenge from the madcap.
Я как будто света невзвидел, когда поймал ее взгляд на m-me M *. Вмиг в голове у меня загорелась идея…
Everything was dark before my eyes when I saw her glance at Mme. M. For an instant an idea flashed through my mind . . .
да, впрочем, это был только миг, менее чем миг, как вспышка пороха, или уж переполнилась мера, и я вдруг теперь возмутился всем воскресшим духом моим, да так, что мне вдруг захотелось срезать наповал всех врагов моих и отмстить им за всё и при всех, показав теперь, каков я человек;
but it was only a moment, less than a moment, like a flash of gunpowder; perhaps it was the last straw, and I suddenly now was moved to rage as my spirit rose, so that I longed to put all my enemies to utter confusion, and to revenge myself on all of them and before everyone, by showing the sort of person I was.
или, наконец, каким-нибудь дивом научил меня кто-нибудь в это мгновение средней истории, в которой я до сих пор еще не знал ни аза, и в закружившейся голове моей замелькали турниры, паладины, герои, прекрасные дамы, слава и победители, послышались трубы герольдов, звуки шпаг, крики и плески толпы, и между всеми этими криками один робкий крик одного испуганного сердца, который нежит гордую душу слаще победы и славы, — уж не знаю, случился ли тогда весь этот вздор в голове моей или, толковее, предчувствие этого еще грядущего и неизбежного вздора, но только я услышал, что бьет мой час.
Or whether by some miracle, some prompting from mediæval history, of which I had known nothing till then, sent whirling through my giddy brain, images of tournaments, paladins, heroes, lovely ladies, the clash of swords, shouts and the applause of the crowd, and amidst those shouts the timid cry of a frightened heart, which moves the proud soul more sweetly than victory and fame—I don't know whether all this romantic nonsense was in my head at the time, or whether, more likely, only the first dawning of the inevitable nonsense that was in store for me in the future, anyway, I felt that my hour had come.
Сердце мое вспрыгнуло, дрогнуло, и сам уж не помню, как в один прыжок соскочил я с крыльца и очутился подле Танкреда.
My heart leaped and shuddered, and I don't remember how, at one bound, I was down the steps and beside Tancred.
— А вы думаете, что я испугаюсь? — вскрикнул я дерзко и гордо, невзвидев света от своей горячки, задыхаясь от волнения и закрасневшись так, что слезы обожгли мне щеки. — А вот увидите!
"You think I am afraid?" I cried, boldly and proudly, in such a fever that I could hardly see, breathless with excitement, and flushing till the tears scalded my cheeks. "Well, you shall see!"
— И, схватившись за холку Танкреда, я стал ногой в стремя, прежде чем успели сделать малейшее движение, чтоб удержать меня; но в этот миг Танкред взвился на дыбы, взметнул головой, одним могучим скачком вырвался из рук остолбеневших конюхов и полетел как вихрь, только все ахнули да вскрикнули.
And clutching at Tancred's mane I put my foot in the stirrup before they had time to make a movement to stop me; but at that instant Tancred reared, jerked his head, and with a mighty bound forward wrenched himself out of the hands of the hands of the petrified stable-boys, and dashed off like a hurricane, while every one cried out in horror.
Уж бог знает, как удалось мне занесть другую ногу на всем лету; не постигаю также, каким образом случилось, что я не потерял поводов. Танкред вынес меня за решетчатые ворота, круто повернул направо и пустился мимо решетки зря, не разбирая дороги.
Goodness knows how I got my other leg over the horse while it was in full gallop; I can't imagine, either, how I did not lose hold of the reins. Tancred bore me beyond the trellis gate, turned sharply to the right and flew along beside the fence regardless of the road.
Только в это мгновение расслышал я за собою крик пятидесяти голосов, и этот крик отдался в моем замиравшем сердце таким чувством довольства и гордости, что я никогда не забуду этой сумасшедшей минуты моей детской жизни.
Only at that moment I heard behind me a shout from fifty voices, and that shout was echoed in my swooning heart with such a feeling of pride and pleasure that I shall never forget that mad moment of my boyhood.
Вся кровь мне хлынула в голову, оглушила меня и залила, задавила мой страх. Я себя не помнил. Действительно, как пришлось теперь вспомнить, во всем этом было как будто и впрямь что-то рыцарское.
All the blood rushed to my head, bewildering me and overpowering my fears. I was beside myself. There certainly was, as I remember it now, something of the knight-errant about the exploit.
Впрочем, всё мое рыцарство началось и кончилось менее чем в миг, не то рыцарю было бы худо. Да и тут я не знаю, как спасся. Ездить-то верхом я умел: меня учили.
My knightly exploits, however, were all over in an instant or it would have gone badly with the knight. And, indeed, I do not know how I escaped as it was. I did know how to ride, I had been taught.
Но мой клеппер походил скорее на овцу, чем на верхового коня. Разумеется, я бы слетел с Танкреда, если б ему было только время сбросить меня; но, проскакав шагов пятьдесят, он вдруг испугался огромного камня, который лежал у дороги, и шарахнулся назад.
But my pony was more like a sheep than a riding horse. No doubt I should have been thrown off Tancred if he had had time to throw me, but after galloping fifty paces he suddenly took fright at a huge stone which lay across the road and bolted back.
Он повернулся на лету, но так круто, как говорится, очертя голову, что мне и теперь задача: каким образом я не выпрыгнул из седла, как мячик, сажени на три, и не разбился вдребезги, а Танкред от такого крутого поворота не сплечил себе ног.
He turned sharply, galloping at full speed, so that it is a puzzle to me even now that I was not sent spinning out of the saddle and flying like a ball for twenty feet, that I was not dashed to pieces, and that Tancred did not dislocate his leg by such a sudden turn.
Он бросился назад к воротам, яростно мотая головой, прядая из стороны в сторону, будто охмелевший от бешенства, взметывая ноги как попало на воздух и с каждым прыжком стрясая меня со спины, точно как будто на него вспрыгнул тигр и впился в его мясо зубами и когтями.
He rushed back to the gate, tossing his head furiously, bounding from side to side as though drunk with rage, flinging his legs at random in the air, and at every leap trying to shake me off his back as though a tiger had leaped on him and were thrusting its teeth and claws into his back.
Еще мгновение — и я бы слетел; я уже падал; но уже несколько всадников летело спасать меня. Двое из них перехватили дорогу в поле; двое других подскакали так близко, что чуть не раздавили мне ног, стиснув с обеих сторон Танкреда боками своих лошадей, и Оба уже держали его за поводья. Через несколько секунд мы были у крыльца.
In another instant I should have flown off; I was falling; but several gentlemen flew to my rescue. Two of them intercepted the way into the open country, two others galloped up, closing in upon Tancred so that their horses' sides almost crushed my legs, and both of them caught him by the bridle. A few seconds later we were back at the steps.
Меня сняли с коня, бледного, чуть дышавшего.
They lifted me down from the horse, pale and scarcely breathing. I was shaking like a blade of grass in the wind;
Я весь дрожал, как былинка под ветром, так же как и Танкред, который стоял, упираясь всем телом назад, неподвижно, как будто врывшись копытами в землю, тяжело выпуская пламенное дыхание из красных, дымящихся ноздрей, весь дрожа как лист мелкой дрожью и словно остолбенев от оскорбления и злости за ненаказанную дерзость ребенка. Кругом меня раздавались крики смятения, удивления, испуга.
it was the same with Tancred, who was standing, his hoofs as it were thrust into the earth and his whole body thrown back, puffing his fiery breath from red and streaming nostrils, twitching and quivering all over, seeming overwhelmed with wounded pride and anger at a child's being so bold with impunity. All around me I heard cries of bewilderment, surprise, and alarm.
В эту минуту блуждавший взгляд мой встретился со взглядом m-me M *, встревоженной, побледневшей, и — я не могу забыть этого мгновения — вмиг всё лицо мое облилось румянцем, зарделось, загорелось как огонь;
At that moment my straying eyes caught those of Mme. M., who looked pale and agitated, and—I can never forget that moment—in one instant my face was flooded with colour, glowed and burned like fire;
я уж не знаю, что со мной сделалось, но, смущенный и испуганный собственным своим ощущением, я робко опустил глаза в землю. Но мой взгляд был замечен, пойман, украден у меня.
I don't know what happened to me, but confused and frightened by my own feelings I timidly dropped my eyes to the ground. But my glance was noticed, it was caught, it was stolen from me.
Все глаза обратились к m-me M *, и, застигнутая всеобщим вниманием врасплох, она вдруг сама, как дитя, закраснелась от какого-то противовольного и наивного чувства и через силу, хотя весьма неудачно, старалась подавить свою краску смехом…
All eyes turned on Mme. M., and finding herself unawares the centre of attention, she, too, flushed like a child from some naïve and involuntary feeling and made an unsuccessful effort to cover her confusion by laughing. . . .
Всё это, если взглянуть со стороны, конечно, было очень смешно; но в это мгновение одна пренаивная и нежданная выходка спасла меня от всеобщего смеха, придав особый колорит всему приключению.
All this, of course, was very absurd-looking from outside, but at that moment an extremely naive and unexpected circumstance saved me from being laughed at by every one, and gave a special colour to the whole adventure.
Виновница всей суматохи, та, которая до сих пор была непримиримым врагом моим, прекрасная тиранка моя, вдруг бросилась ко мне обнимать и целовать меня.
The lovely persecutor who was the instigator of the whole escapade, and who till then had been my irreconcileable foe, suddenly rushed up to embrace and kiss me.
Она смотрела, не веря глазам своим, когда я осмелился принять ее вызов и поднять перчатку, которую она бросила мне, взглянув на m-me M *. Она чуть не умерла за меня от страха и укоров совести, когда я летал на Танкреде;
She had hardly been able to believe her eyes when she saw me dare to accept her challenge, and pick up the gauntlet she had flung at me by glancing at Mme. M. She had almost died of terror and self-reproach when I had flown off on Tancred;
теперь же, когда всё было кончено и особенно когда она поймала, вместе с другими, мой взгляд, брошенный на m-me M *, мое смущение, мою внезапную краску, когда, наконец, удалось ей придать этому мгновению, по романтическому настроению своей легкодумной головки, какую-то новую, потаенную, недосказанную мысль, — теперь, после всего этого, она пришла в такой восторг от моего «рыцарства», что бросилась ко мне и прижала меня к груди своей, растроганная, гордая за меня, радостная.
now, when it was all over, and particularly when she caught the glance at Mme. M., my confusion and my sudden flush of colour, when the romantic strain in her frivolous little head had given a new secret, unspoken significance to the moment—she was moved to such enthusiasm over my "knightliness," that touched, joyful and proud of me, she rushed up and pressed me to her bosom.
Через минуту она подняла на всех толпившихся около нас обоих самое наивное, самое строгое личико, на котором дрожали и светились две маленькие хрустальные слезинки, и серьезным, важным голоском, какого от нее никогда не слыхали, сказала, указав на меня: «Mais s'est trés sèrieux, messieurs, ne riez pas»![2] — не замечая того, что все стоят перед нею как завороженные, залюбовавшись на ее светлый восторг.
She lifted the most naive, stern-looking little face, on which there quivered and gleamed two little crystal tears, and gazing at the crowd that thronged about her said in a grave, earnest voice, such as they had never heard her use before, pointing to me: "Mais c'est très sérieux, messieurs, ne riez pas!"
Всё это неожиданное, быстрое движение ее, это серьезное личико, эта простодушная наивность, эти не подозреваемые до сих пор сердечные слезы, накипевшие в ее вечно смеющихся глазках, были в ней таким неожиданным дивом, что все стояли перед нею как будто наэлектризованные ее взглядом, скорым, огневым словом и жестом.
She did not notice that all were standing, as though fascinated, admiring her bright enthusiasm. Her swift, unexpected action, her earnest little face, the simple-hearted naïveté, the unexpected feeling betrayed by the tears that welled in her invariably laughter-loving eyes, were such a surprise that every one stood before her as though electrified by her expression, her rapid, fiery words and gestures.
Казалось, никто не мог свести с нее глаз, боясь опустить эту редкую минуту в ее вдохновенном лице. Даже сам хозяин наш покраснел как тюльпан, и уверяют, будто бы слышали, как он потом признавался, что, «к стыду своему», чуть ли не целую минуту был влюблен в свою прекрасную гостью. Ну, уж разумеется, что после всего этого я был рыцарь, герой.
It seemed as though no one could take his eyes off her for fear of missing that rare moment in her enthusiastic face. Even our host flushed crimson as a tulip, and people declared that they heard him confess afterwards that "to his shame" he had been in love for a whole minute with his charming guest. Well, of course, after this I was a knight, a hero.
"De Lorge! Toggenburg!" was heard in the crowd. There was a sound of applause.
— Ай да грядущее поколение! — прибавил хозяин. — Но он поедет, он непременно поедет с нами! — закричала красавица. — Мы найдем и должны найти ему место. Он сядет рядом со мною, ко мне на колени…
"Hurrah for the rising generation!" added the host. "But he is coming with us, he certainly must come with us," said the beauty; "we will find him a place, we must find him a place. He shall sit beside me, on my knee .
иль нет, нет! я ошиблась!.. — поправилась она, захохотав и будучи не в силах удержать своего смеха при воспоминании о нашем первом знакомстве. Но, хохоча, она нежно гладила мою руку, всеми силами стараясь меня заласкать, чтоб я не обиделся.
. . but no, no! That's a mistake! . . ." she corrected herself, laughing, unable to restrain her mirth at our first encounter. But as she laughed she stroked my hand tenderly, doing all she could to soften me, that I might not be offended.
— Невременно! непременно! — подхватили несколько голосов. — Он должен ехать, он завоевал себе место.
"Of course, of course," several voices chimed in; "he must go, he has won his place."
И мигом разрешилось дело. Та самая старая дева, которая познакомила меня с блондинкой, тотчас же была засыпана просьбами всей молодежи остаться дома и уступить мне свое место, на что и принуждена была согласиться, к своей величайшей досаде, улыбаясь и втихомолку шипя от злости.
The matter was settled in a trice. The same old maid who had brought about my acquaintance with the blonde beauty was at once besieged with entreaties from all the younger people to remain at home and let me have her seat.
Ее протектриса, около которой витала она, мой бывший враг и недавний друг, кричала ей, уже Галопируя на своем резвом коне и хохоча, как ребенок, что завидует ей и сама бы рада была с ней остаться, потому что сейчас будет дождь и нас всех перемочит.
She was forced to consent, to her intense vexation, with a smile and a stealthy hiss of anger. Her protectress, who was her usual refuge, my former foe and new friend, called to her as she galloped off on her spirited horse, laughing like a child, that she envied her and would have been glad to stay at home herself, for it was just going to rain and we should all get soaked.
И она точно напророчила дождь. Через час поднялся целый ливень, и прогулка наша пропала. Пришлось переждать несколько часов сряду в деревенских избах и возвращаться домой уже в десятом часу, в сырое, последождевое время.
And she was right in predicting rain. A regular downpour came on within an hour and the expedition was done for. We had to take shelter for some hours in the huts of the village, and had to return home between nine and ten in the evening in the damp mist that followed the rain.
У меня началась маленькая лихорадка. В ту самую минуту, как надо было садиться и ехать, m-me M * подошла ко мне и удивилась, что я в одной курточке и с открытой шеей. Я отвечал, что не успел захватить с собою плаща.
I began to be a little feverish. At the minute when I was starting, Mme. M. came up to me and expressed surprise that my neck was uncovered and that I had nothing on over my jacket. I answered that I had not had time to get my coat.
Она взяла булавку и, зашпилив повыше сборчатый воротничок моей рубашки, сняла с своей шеи газовый пунцовый платочек и обвязала мне шею, чтоб я не простудил горла. Она так торопилась, что я даже не успел поблагодарить ее.
She took out a pin and pinned up the turned down collar of my shirt, took off her own neck a crimson gauze kerchief, and put it round my neck that I might not get a sore throat. She did this so hurriedly that I had not time even to thank her.
Но когда приехали домой, я отыскал ее в маленькой гостиной, вместе с блондинкой и с бледнолицым молодым человеком, который стяжал сегодня славу наездника тем, что побоялся сесть на Танкреда.
But when we got home I found her in the little drawing-room with the blonde beauty and the pale-faced young man who had gained glory for horsemanship that day by refusing to ride Tancred.
Я подошел благодарить и отдать платок. Но теперь, после всех моих приключений, мне было как будто чего-то совестно; мне скорее хотелось уйти наверх и там, на досуге, что-то обдумать и рассудить. Я был переполнен впечатлениями. Отдавая платок, я, как водится, покраснел до ушей.
I went up to thank her and give back the scarf. But now, after all my adventures, I felt somehow ashamed. I wanted to make haste and get upstairs, there at my leisure to reflect and consider. I was brimming over with impressions. As I gave back the kerchief I blushed up to my ears, as usual.
— Бьюсь об заклад, что ему хотелось удержать платок у себя, — сказал молодой человек засмеявшись, — по глазам видно, что ему жаль расстаться с вашим платком.
"I bet he would like to keep the kerchief," said the young man laughing. "One can see that he is sorry to part with your scarf."
— Именно, именно так! — подхватила блондинка. — Экой! ах!.. — проговорила она, с приметной досадой и покачав головой, но остановилась вовремя перед серьезным взглядом m-me M *, которой не хотелось заводить далеко шутки.
"That's it, that's it!" the fair lady put in. "What a boy! Oh!" she said, shaking her head with obvious vexation, but she stopped in time at a grave glance from Mme. M., who did not want to carry the jest too far.
Я поскорее отошел. — Ну, какой же ты! — заговорила школьница, нагнав меня в другой комнате и дружески взяв за обе руки. — Да ты бы просто не отдавал косынки, если тебе так хотелось иметь ее. Сказал был, что где-нибудь положил, и дело с концом. Какой же ты! этого не умел сделать! Экой смешной!
I made haste to get away. "Well, you are a boy," said the madcap, overtaking me in the next room and affectionately taking me by both hands, "why, you should have simply not returned the kerchief if you wanted so much to have it. You should have said you put it down somewhere, and that would have been the end of it. What a simpleton! Couldn't even do that! What a funny boy!"
И тут она слегка ударила меня пальцем по подбородку, засмеявшись тому, что я покраснел как мак: — Ведь я твой друг теперь, — так ли? Кончена ли наша вражда, а? да или нет? Я засмеялся и молча пожал ее пальчики.
And she tapped me on the chin with her finger, laughing at my having flushed as red as a poppy. "I am your friend now, you know; am I not? Our enmity is over, isn't it? Yes or no?" I laughed and pressed her fingers without a word.
— Ну, то-то же!.. Отчего ты так теперь бледен и дрожишь? У тебя озноб? — Да, я нездоров. — Ах, бедняжка! это у него от сильных впечатлений! Знаешь что? иди-ка лучше спать, не дожидаясь ужина, и за ночь пройдет. Пойдем.
"Oh, why are you so. . . why are you so pale and shivering? Have you caught a chill?" "Yes, I don't feel well." "Ah, poor fellow! That's the result of over-excitement. Do you know what? You had better go to bed without sitting up for supper, and you will be all right in the morning. Come along."
Она отвела меня наверх, и казалось, уходам за мною не будет конца. Оставив меня раздеваться, она сбежала вниз, достала мне чаю и принесла его сама, когда уже я улегся. Она принесла мне тоже теплое одеяло.
She took me upstairs, and there was no end to the care she lavished on me. Leaving me to undress she ran downstairs, got me some tea, and brought it up herself when I was in bed. She brought me up a warm quilt as well.
Меня очень поразили и растрогали все эти уходы и заботы обо мне, или уж я был так настроен целым днем, поездкой, лихорадкой;
I was much impressed and touched by all the care and attention lavished on me; or perhaps I was affected by the whole day, the expedition and feverishness.
но, прощаясь с нею, я крепко и горячо ее обнял, как самого нежного, как самого близкого друга, и уж тут все впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу; я чуть не плакал, прижавшись к груди ее. Она заметила мою впечатлительность, и, кажется, моя шалунья сама была немного тронута…
As I said good-night to her I hugged her warmly, as though she were my dearest and nearest friend, and in my exhausted state all the emotions of the day came back to me in a rush; I almost shed tears as I nestled to her bosom. She noticed my overwrought condition, and I believe my madcap herself was a little touched.
— Ты предобрый мальчик, — прошептала она, смотря на меня тихими глазками, — пожалуйста же, не сердись на меня, а? не будешь? Словом, мы стали самыми нежными, самыми верными друзьями.
"You are a very good boy," she said, looking at me with gentle eyes, "please don't be angry with me. You won't, will you?" In fact, we became the warmest and truest of friends.
Было довольно рано, когда я проснулся, но солнце заливало уже ярким светом всю комнату. Я вскочил с постели, совершенно здоровый и бодрый, как будто и не бывало вчерашней лихорадки, вместо которой теперь ощущал я в себе неизъяснимую радость.
It was rather early when I woke up, but the sun was already flooding the whole room with brilliant light. I jumped out of bed feeling perfectly well and strong, as though I had had no fever the day before;
Я вспомнил вчерашнее и почувствовал, что отдал бы целое счастье, если б мог в эту минуту обняться, как вчера, с моим новым другом, с белокурой нашей красавицей;
indeed, I felt now unutterably joyful. I recalled the previous day and felt that I would have given any happiness if I could at that minute have embraced my new friend, the fair-haired beauty, again, as I had the night before;
но еще было очень рано и все спали. Наскоро одевшись, сошел я в сад, а оттуда в рощу. Я пробирался туда, где гуще зелень, где смолистее запах деревьев и куда веселее заглядывал солнечный луч, радуясь, что удалось там и сям пронизать мглистую густоту листьев. Было прекрасное утро.
but it was very early and every one was still asleep. Hurriedly dressing I went out into the garden and from there into the copse. I made my way where the leaves were thickest, where the fragrance of the trees was more resinous, and where the sun peeped in most gaily, rejoicing that it could penetrate the dense darkness of the foliage. It was a lovely morning.
Незаметно пробираясь всё далее и далее, я вышел наконец на другой край рощи, к Москве-реке. Она текла шагов двести впереди, под горою. На противоположном берегу косили сено.
Going on further and further, before I was aware of it I had reached the further end of the copse and came out on the river Moskva. It flowed at the bottom of the hill two hundred paces below. On the opposite bank of the river they were mowing.
Я засмотрелся, как целые ряды острых кос, с каждым взмахом косца, дружно обливались светом и потом вдруг опять исчезали, как огненные змейки, словно куда прятались;
I watched whole rows of sharp scythes gleam all together in the sunlight at every swing of the mower and then vanish again like little fiery snakes going into hiding;
как срезанная с корня трава густыми, жирными грудками отлетала в стороны и укладывалась в прямые, длинные борозды.
I watched the cut grass flying on one side in dense rich swathes and being laid in long straight lines.
Уж не помню, сколько времени провел я в созерцании, как вдруг очнулся, расслышав в роще, шагах от меня в двадцати, в просеке, которая пролегала от большой дороги к господскому дому, храп я нетерпеливый топот коня, рывшего копытом землю.
I don't know how long I spent in contemplation. At last I was roused from my reverie by hearing a horse snorting and impatiently pawing the ground twenty paces from me, in the track which ran from the high road to the manor house.
Не знаю, заслышал ли я этого коня тотчас же, как подъехал и остановился всадник, или уж долго мне слышался шум, но только напрасно щекотал мне ухо, бессильный оторвать меня от моих мечтаний.
I don't know whether I heard this horse as soon as the rider rode up and stopped there, or whether the sound had long been in my ears without rousing me from my dreaming.
С любопытством вошел я в рощу и, пройдя несколько шагов, услышал голоса, говорившие скоро, но тихо.
Moved by curiosity I went into the copse, and before I had gone many steps I caught the sound of voices speaking rapidly, though in subdued tones.
Я подошел еще ближе, бережно раздвинул последние ветви последних кустов, окаймлявших просеку, и тотчас же отпрянул назад в изумлении: в глазах моих мелькнуло белое знакомое платье и тихий женский голос отдался в моем сердце как музыка.
I went up closer, carefully parting the branches of the bushes that edged the path, and at once sprang back in amazement. I caught a glimpse of a familiar white dress and a soft feminine voice resounded like music in my heart.
Это была m-me M *. Она стояла возле всадника, который торопливо говорил ей с лошади, и, к моему удивлению, я узнал в нем Н — го, того молодого человека, который уехал от нас еще вчера поутру и о котором так хлопотал m-r M *.
It was Mine. M. She was standing beside a man on horseback who, stooping down from the saddle, was hurriedly talking to her, and to my amazement I recognized him as N., the young man who had gone away the morning before and over whose departure M.
Но тогда говорили, что он уезжает куда-то очень далеко, на юг России, а потому я очень удивился, увидев его опять у нас так рано и одного с m-me M *.
M. had been so busy. But people had said at the time that he was going far away to somewhere in the South of Russia, and so I was very much surprised at seeing him with us again so early, and alone with Mme. M.
Она была одушевлена и взволнована, как никогда еще я не видал ее, и на щеках ее светились слезы. Молодой человек держал ее за руку, которую целовал, нагибаясь с седла. Я застал уже минуту прощанья.
She was moved and agitated as I had never seen her before, and tears were glistening on her cheeks. The young man was holding her hand and stooping down to kiss it. I had come upon them at the moment of parting.
Кажется, они торопились. Наконец он вынул из кармана запечатанный пакет, отдал его m-me M *, обнял ее одною рукою, как и прежде, не сходя с лошади, и поцеловал крепко и долго.
They seemed to be in haste. At last he took out of his pocket a sealed envelope, gave it to Mme. M., put one arm round her, still not dismounting, and gave her a long, fervent kiss.
Мгновение спустя он ударил коня и промчался мимо меня как стрела. M-me M * несколько секунд провожала его глазами, потом задумчиво и уныло направилась к дому. Но, сделав несколько шагов по просеке, вдруг как будто очнулась, торопливо раздвинула кусты и пошла через рощу.
A minute later he lashed his horse and flew past me like an arrow. Mme. M. looked after him for some moments, then pensively and disconsolately turned homewards. But after going a few steps along the track she seemed suddenly to recollect herself, hurriedly parted the bushes and walked on through the copse.
Я пошел вслед за нею, смятенный и удивленный всем тем, что увидел. Сердце мое билось крепко, как от испуга. Я был как оцепенелый, как отуманенный; мысли мои были разбиты и рассеяны;
I followed her, surprised and perplexed by all that I had seen. My heart was beating violently, as though from terror. I was, as it were, benumbed and befogged; my ideas were shattered and turned upside down;
но помню, что было мне отчего-то то ужасно грустно. Изредка мелькало передо мною сквозь зелень ее белое платье. Машинально следовал я за нею, не упуская ее из вида, но трепеща, чтоб она меня не заметила.
but I remember I was, for some reason, very sad. I got glimpses from time to time through the green foliage of her white dress before me: I followed her mechanically, never losing sight of her, though I trembled at the thought that she might notice me.
Наконец она вышла на дорожку, которая вела в сад. Переждав с полминуты, вышел и я; но каково же было мое изумление, когда вдруг заметил я на красном песке дорожки запечатанный пакет, который узнал с первого взгляда, — тот самый, который десять минут назад был вручен m-me M *.
At last she came out on the little path that led to the house. After waiting half a minute I, too, emerged from the bushes; but what was my amazement when I saw lying on the red sand of the path a sealed packet, which I recognized, from the first glance, as the one that had been given to Mme. M. ten minutes before.
Я поднял его: со всех сторон белая бумага, никакой подписи; на взгляд — небольшой, но тугой и тяжелый, как будто в нем было листа три и более почтовой бумаги.
I picked it up. On both sides the paper was blank, there was no address on it. The envelope was not large, but it was fat and heavy, as though there were three or more sheets of notepaper in it.
Что значит этот пакет? Без сомнения, им объяснилась бы вся эта тайна. Может быть, в нем досказано было то, чего не надеялся высказать Н—ой за короткостью торопливого свидания. Он даже не сходил с лошади… Торопился ли он, или, может быть, боялся изменить себе в час прощания, — бог знает…
What was the meaning of this envelope? No doubt it would explain the whole mystery. Perhaps in it there was said all that N. had scarcely hoped to express in their brief, hurried interview. He had not even dismounted. . . . Whether he had been in haste or whether he had been afraid of being false to himself at the hour of parting—God only knows. . . .
Я остановился, не выходя на дорожку, бросил на нее пакет на самое видное место и не спускал с него глаз, полагая, что m-me M * заметит потерю, воротится, будет искать.
I stopped, without coming out on the path, threw the envelope in the most conspicuous place on it, and kept my eyes upon it, supposing that Mme. M. would notice the loss and come back and look for it.
Но, прождав минуты четыре, я не выдержал, поднял опять свою находку, положил в карман и пустился догонять m-me M *. Я настиг ее уже в саду, в большой аллее;
But after waiting four minutes I could stand it no longer, I picked up my find again, put it in my pocket, and set off to overtake Mme. M. I came upon her in the big avenue in the garden.
она шла прямо домой, скорой и торопливой походкой, но задумавшись и потупив глаза в землю. Я не знал, что делать. Подойти, отдать? Это значило сказать, что я знаю всё, видел всё.
She was walking straight towards the house with a swift and hurried step, though she was lost in thought, and her eyes were on the ground. I did not know what to do. Go up to her, give it her? That would be as good as saying that I knew everything, that I had seen it all.
Я изменил бы себе с первого слова. И как я буду смотреть на нее? Как она будет смотреть на меня?.. Я всё ожидал, что она опомнится, хватится потерянного, воротится по следам своим. Тогда бы я мог, незамеченный, бросить пакет на дорогу, и она бы нашла его. Но нет! Мы уже подходили к дому; ее уже заметили…
I should betray myself at the first word. And how should I look, at her? How would she look at me. I kept expecting that she would discover her loss and return on her tracks. Then I could, unnoticed, have flung the envelope on the path and she would have found it. But no! We were approaching the house; she had already been noticed. . . .
В это утро, как нарочно, почти все поднялись очень рано, потому что еще вчера, вследствие неудавшейся поездки, задумали новую, о которой я и не знал.
As ill-luck would have it every one had got up very early that day, because, after the unsuccessful expedition of the evening before, they had arranged something new, of which I had heard nothing.
Все готовились к отъезду и завтракали на террасе. Я переждал минут десять, чтоб не видели меня с m-me M *, и, обойдя сад, вышел к дому с другой стороны, гораздо после нее.
All were preparing to set off, and were having breakfast in the verandah. I waited for ten minutes, that I might not be seen with Mme. M., and making a circuit of the garden approached the house from the other side a long time after her.
Она ходила взад и вперед по террасе, бледная и встревоженная, скрестив на груди руки и, по всему было видно, крепясь и усиливаясь подавить в себе мучительную, отчаянную тоску, которая так и вычитывалась в ее глазах, в ее ходьбе, во всяком движении ее.
She was walking up and down the verandah with her arms folded, looking pale and agitated, and was obviously trying her utmost to suppress the agonizing, despairing misery which could be plainly discerned in her eyes, her walk, her every movement.
Иногда сходила она со ступенек и проходила несколько шагов между клумбами по направлению к саду; глаза ее нетерпеливо, жадно, даже неосторожно искали чего-то на песке дорожек и на полу террасы. Не было сомнения: она хватилась потери и, кажется, думает, что обронила пакет где-нибудь здесь, около дома, — да, это так, и она в этом уверена!
Sometimes she went down the verandah steps and walked a few paces among the flower-beds in the direction of the garden; her eyes were impatiently, greedily, even incautiously, seeking something on the sand of the path and on the floor of the verandah. There could be no doubt she had discovered her loss and imagined she had dropped the letter somewhere here, near the house—yes, that must be so, she was convinced of it.
Кто-то, а затем и другие заметили, что она бледна и встревожена. Посыпались вопросы о здоровье, досадные сетования; она должна была отшучиваться, смеяться, казаться веселою.
Some one noticed that she was pale and agitated, and others made the same remark. She was besieged with questions about her health and condolences. She had to laugh, to jest, to appear lively.
Изредка взглядывала она на мужа, который стоял в конце террасы, разговаривая с двумя дамами, и та же дрожь, то же смущение, как и тогда, в первый вечер приезда его, охватывали бедную.
From time to time she looked at her husband, who was standing at the end of the terrace talking to two ladies, and the poor woman was overcome by the same shudder, the same embarrassment, as on the day of his first arrival.
Засунув руку в карман и крепко держа в ней пакет, я стоял поодаль от всех, моля судьбу, чтоб m-me M * меня заметила. Мне хотелось ободрить, успокоить ее, хоть бы только взглядом; сказать ей что-нибудь мельком, украдкой. Но когда она случайно взглянула на меня, я вздрогнул и потупил глаза.
Thrusting my hand into my pocket and holding the letter tight in it, I stood at a little distance from them all, praying to fate that Mme. M. should notice me. I longed to cheer her up, to relieve her anxiety if only by a glance; to say a word to her on the sly. But when she did chance to look at me I dropped my eyes.
Я видел ее мучения и не ошибся. Я до сих пор не знаю этой тайны, ничего не знаю, кроме того, что сам видел и что сейчас рассказал. Эта связь, может быть, не такова, как о ней предположить можно с первого взгляда.
I saw her distress and I was not mistaken. To this day I don't know her secret. I know nothing but what I saw and what I have just described. The intrigue was not such, perhaps, as one might suppose at the first glance.
Может быть, этот поцелуй был прощальный, может быть, он был последнею, слабой наградой за жертву, которая была принесена ее спокойствию и чести. Н—ой уезжал; он оставлял ее, может быть, навсегда.
Perhaps that kiss was the of farewell, perhaps it was the last slight reward for the sacrifice made to her peace and honour. N. was going away, he was leaving her, perhaps for ever.
Наконец, даже письмо это, которое я держал в руках, — кто знает, что оно заключало? Как судить и кому осуждать? А между тем, в этом нет сомнения, внезапное обнаружение тайны было бы ужасом, громовым ударом в ее жизни.
Even that letter I was holding in my hand—who can tell what it contained! How can one judge? and who can condemn? And yet there is no doubt that the sudden discovery of her secret would have been terrible—would have been a fatal blow for her.
Я еще помню лицо ее в ту минуту: нельзя было больше страдать. Чувствовать, знать, быть уверенной, ждать, как казни, что через четверть часа, через минуту могло быть обнаружено всё; пакет кем-нибудь найден, поднят;
I still remember her face at that minute, it could not have shown more suffering. To feel, to know, to be convinced, to expect, as though it were one's execution, that in a quarter of an hour, in a minute perhaps, all might be discovered, the letter might be found by someone, picked up;
он без надписи, его могут вскрыть, а тогда… что тогда? Какая казнь ужаснее той, которая ее ожидает? Она ходила между будущих судей своих. Через минуту их улыбавшиеся, льстивые лица будут грозны и неумолимы.
there was no address on it, it might be opened, and then . . . What then? What torture could be worse than what was awaiting her? She moved about among those who would be her judges. In another minute their smiling flattering faces would be menacing and merciless.
Она прочтет насмешку, злость и ледяное презрение на этих лицах, а потом настанет вечная, безрассветная ночь в ее жизни… Да, я тогда не понимал всего этого так, как теперь об этом думаю.
She would read mockery, malice and icy contempt on those faces, and then her life would be plunged in everlasting darkness, with no dawn to follow. . . Yes, I did not understand it then as I understand it now.
Мог я только подозревать и предчувствовать да болеть сердцем за ее опасность, которую даже не совсем сознавал. Но, что бы ни заключалось в ее тайне, — теми скорбными минутами, которых я был свидетелем и которых никогда не забуду, было искуплено многое, если только нужно было что-нибудь искупить.
I could only have vague suspicions and misgivings, and a heartache at the thought of her danger, which I could not fully understand. But whatever lay hidden in her secret, much was expiated, if expiation were needed, by those moments of anguish of which I was witness and which I shall never forget.
Но вот раздался веселый призыв к отъезду; все радостно засуетились; со всех сторон раздался резвый говор и смех. Через две минуты терраса опустела. M-me M * отказалась от поездки, сознавшись наконец, что она нездорова.
But then came a cheerful summons to set off; immediately every one was bustling about gaily; laughter and lively chatter were heard on all sides. Within two minutes the verandah was deserted. Mme. M.
Но, слава богу, все отправились, все торопились, и докучать сетованиями, расспросами и советами было некогда. Немногие оставались дома.
declined to join the party, acknowledging at last that she was not well. But, thank God, all the others set off, every one was in haste, and there was no time to worry her with commiseration, inquiries, and advice. A few remained at home.
Муж сказал ей несколько слов; она отвечала, что сегодня же будет здорова, чтоб он не беспокоился, что ложиться ей не для чего, что она пойдет в сад, одна… со мною… Тут она взглянула на меня. Ничего не могло быть счастливее! Я покраснел от радости; через минуту мы были в дороге.
Her husband said a few words to her; she answered that she would be all right directly, that he need not be uneasy, that there was no occasion for her to lie down, that she would go into the garden, alone . . . with me . . . here she glanced at me. Nothing could be more fortunate! I flushed with pleasure, with delight; a minute later we were on the way.
Она пошла по тем самым аллеям, дорожкам и тропинкам, по которым недавно возвращалась из рощи, инстинктивно припоминая свой прежний путь, неподвижно смотря перед собою, не отрывая глаз от земли, ища на ней, не отвечая мне, может быть забыв, что я иду вместе с нею.
She walked along the same avenues and paths by which she had returned from the copse, instinctively remembering the way she had come, gazing before her with her eyes fixed on the ground, looking about intently without answering me, possibly forgetting that I was walking beside her.
Но когда мы дошли почти до того места, где я поднял письмо и где кончалась дорожка, m-me M * вдруг остановилась и слабым, замиравшим от тоски голосом сказала, что ей хуже, что она пойдет домой.
But when we had already reached the place where I had picked up the letter, and the path ended, Mme. M. suddenly stopped, and in a voice faint and weak with misery said that she felt worse, and that she would go home.
Но, дойдя до решетки сада, она остановилась опять, подумала с минуту; улыбка отчаяния показалась на губах ее, и, вся обессиленная, измученная, решившись на всё, покорившись всему, она молча воротилась на первый путь в этот раз позабыв даже предупредить меня…
But when she reached the garden fence she stopped again and thought a minute; a smile of despair came on her lips, and utterly worn out and exhausted, resigned, and making up her mind to the worst, she turned without a word and retraced her steps, even forgetting to tell me of her intention.
Я разрывался от тоски и не знал, что делать.
My heart was torn with sympathy, and I did not know what to do.
Мы пошли или, лучше сказать, я привел ее к тому месту, с которого услышал, час назад, топот коня и их разговор. Тут, вблизи густого вяза, была скамья, иссеченная в огромном цельном камне, вокруг которого обвивался плющ и росли полевой жасмин и шиповник.
We went, or rather I led her, to the place from which an hour before I had heard the tramp of a horse and their conversation. Here, close to a shady elm tree, was a seat hewn out of one huge stone, about which grew ivy, wild jasmine, and dog-rose;
(Вся эта рощица была усеяна мостиками, беседками, гротами и тому подобными сюрпризами.) M-me M * села на скамейку, бессознательно взглянув на дивный пейзаж, расстилавшийся перед нами.
the whole wood was dotted with little bridges, arbours, grottoes, and similar surprises. Mme. M. sat down on the bench and glanced unconsciously at the marvellous view that lay open before us.
Через минуту она развернула книгу и неподвижно приковалась к ней, не перелистывая страниц, не читая, почти не сознавая, что делает. Было уже половина десятого.
A minute later she opened her book, and fixed her eyes upon it without reading, without turning the pages, almost unconscious of what she was doing. It was about half-past nine.
Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по синему, глубокому небу, казалось, расплавляясь в собственном огне своем. Косари ушли уже далеко: их едва было видно с нашего берега.
The sun was already high and was floating gloriously in the deep, dark blue sky, as though melting away in its own light. The mowers were by now far away; they were scarcely visible from our side of the river;
За ними неотвязчиво ползли бесконечные борозды скошенной травы, и изредка чуть шевелившийся ветерок веял на нас ее благовонной испариной.
endless ridges of mown grass crept after them in unbroken succession, and from time to time the faintly stirring breeze wafted their fragrance to us.
Кругом стоял неумолкаемый концерт тех, которые «не жнут и не сеют», а своевольны, как воздух, рассекаемый их резвыми крыльями. Казалось, что в это мгновение каждый цветок, последняя былинка, курясь жертвенным ароматом, говорила создавшему ее: «Отец! я блаженна и счастлива!..»
The never ceasing concert of those who "sow not, neither do they reap" and are free as the air they cleave with their sportive wings was all about us. It seemed as though at that moment every flower, every blade of grass was exhaling the aroma of sacrifice, was saying to its Creator, "Father, I am blessed and happy."
Я взглянул на бедную женщину, которая одна была как мертвец среди всей этой радостной жизни: на ресницах ее неподвижно остановились две крупные слезы, вытравленные острою болью из сердца.
I glanced at the poor woman, who alone was like one dead amidst all this joyous life; two big tears hung motionless on her lashes, wrung from her heart by bitter grief.
В моей власти было оживить и осчастливить это бедное, замиравшее сердце, и я только не знал, как приступить к тому, как сделать первый шаг. Я мучился. Сто раз порывался я подойти к ней, и каждый раз какое-то невозбранное чувство приковывало меня на месте, и каждый раз как огонь горело лицо мое.
It was in my power to relieve and console this poor, fainting heart, only I did not know how to approach the subject, how to take the first step. I was in agonies. A hundred times I was on the point of going up to her, but every time my face glowed like fire.
Вдруг одна светлая мысль озарила меня. Средство было найдено; я воскрес. — Хотите, я вам букет нарву! — сказал я таким радостным голосом, что m-me M * вдруг подняла голову и пристально посмотрела на меня.
Suddenly a bright idea dawned upon me. I had found a way of doing it; I revived. "Would you like me to pick you a nosegay?" I said, in such a joyful voice that Mme M. immediately raised her head and looked at me intently.
— Принеси, — проговорила она наконец слабым голосом, чуть-чуть улыбнувшись и тотчас же опять опустив глаза в книгу. — А то и здесь, пожалуй, скосят траву и не будет цветов! — закричал я, весело пускаясь в поход.
"Yes, do," she said at last in a weak voice, with a faint smile, at once dropping her eyes on the book again. "Or soon they will be mowing the grass here and there will be no flowers," I cried, eagerly setting to work.
Скоро я набрал мой букет, простой, бедный. Его бы стыдно было внести в комнату; но как весело билось мое сердце, когда я собирал и вязал его!
I had soon picked my nosegay, a poor, simple one, I should have been ashamed to take it indoors; but how light my heart was as I picked the flowers and tied them up!
Шиповнику и полевого жасмина взял я еще на месте. Я знал, что недалеко есть нива с дозревавшею рожью. Туда я сбегал за васильками. Я перемешал их с длинными колосьями ржи, выбрав самые золотые и тучные.
The dog-rose and the wild jasmine I picked closer to the seat, I knew that not far off there was a field of rye, not yet ripe. I ran there for cornflowers; I mixed them with tall ears of rye, picking out the finest and most golden.
Тут же, недалеко, попалось мне целое гнездо незабудок, и букет мой уже начинал наполняться. Далее, в поле, нашлись синие колокольчики и полевая гвоздика, а за водяными, желтыми лилиями сбегал я на самое прибрежье реки.
Close by I came upon a perfect nest of forget-me-nots, and my nosegay was almost complete. Farther away in the meadow there were dark-blue campanulas and wild pinks, and I ran down to the very edge of the river to get yellow water-lilies.
Наконец, уже возвращаясь на место и зайдя на миг в рощу, чтоб промыслить несколько ярко-зеленых лапчатых листьев клена и обернуть ими букет, я случайно набрел на целое семейство анютиных глазок, вблизи которых, на мое счастье, ароматный фиалковый запах обличал в сочной, густой траве притаившийся цветок, еще весь обсыпанный блестящими каплями росы.
At last, making my way back, and going for an instant into the wood to get some bright green fan-shaped leaves of the maple to put round the nosegay, I happened to come across a whole family of pansies, close to which, luckily for me, the fragrant scent of violets betrayed the little flower hiding in the thick lush grass and still glistening with drops of dew.
Букет был готов. Я перевязал его длинной, тонкой травой, которую свил в бечеву, и вовнутрь осторожно вложил письмо, прикрыв его цветами, — но так, что его очень можно было заметить, если хоть маленьким вниманием подарят мой букет.
The nosegay was complete. I bound it round with fine long grass which twisted into a rope, and I carefully lay the letter in the centre, hiding it with the flowers, but in such a way that it could be very easily noticed if the slightest attention were bestowed upon my nosegay.
Я понес его к m-me M *.
I carried it to Mme. M.
Дорогой показалось мне, что письмо лежит слишком на виду: я побольше прикрыл его. Подойдя еще ближе, я вдвинул его еще плотнее в цветы и, наконец уже почти дойдя до места, вдруг сунул его так глубоко вовнутрь букета, что уже ничего не было приметно снаружи.
On the way it seemed to me that the letter was lying too much in view: I hid it a little more. As I got nearer I thrust it still further in the flowers;
На щеках моих горело целое пламя. Мне хотелось закрыть руками лицо и тотчас бежать, но она взглянула на мои цветы так, как будто совсем позабыла, что я пошел набирать их.
and finally, when I was on the spot, I suddenly poked it so deeply into the centre of the nosegay that it could not be noticed at all from outside. My cheeks were positively flaming. I wanted to hide my face in my hands and run away at once, but she glanced at my flowers as though she had completely forgotten that I had gathered them.
Машинально, почти не глядя, протянула она руку и взяла мой подарок, но тотчас же положила его на скамью, как будто я затем и передавал ей его, и снова опустила глаза в книгу, точно была в забытьи.
Mechanically, almost without looking, she held out her hand and took my present; but at once laid it on the seat as though I had handed it to her for that purpose and dropped her eyes to her book again, seeming lost in thought.
Я готов был плакать от неудачи. «Но только б мой букет был возле нее, — думал я, — только бы она о нем не забыла!» Я лег неподалеку на траву, положил под голову правую руку и закрыл глаза, будто меня одолевал сон. Но я не спускал с нее глаз и ждал…
I was ready to cry at this mischance. "If only my nosegay were close to her," I thought; "if only she had not forgotten it!" I lay down on the grass not far off, put my right arm under my head, and closed my eyes as though I were overcome by drowsiness. But I waited, keeping my eyes fixed on her.
Прошло минут десять; мне показалось, что она всё больше и больше бледнела… Вдруг благословенный случай пришел мне на помощь.
Ten minutes passed, it seemed to me that she was getting paler and paler . . . fortunately a blessed chance came to my aid.
Это была большая золотая пчела, которую принес добрый ветерок мне на счастье. Она пожужжала сперва над моей головою и потом подлетела к m-me M *. Та отмахнулась было рукою один и другой раз, но пчела, будто нарочно, становилась всё неотвязчивее.
This was a big, golden bee, brought by a kindly breeze, luckily for me. It first buzzed over my head, and then flew up to Mme. M. She waved it off once or twice, but the bee grew more and more persistent.
Наконец m-me M * мой букет и махнула им перед собою. В этот миг пакет вырвался из-под цветов и упал прямо в раскрытую книгу. Я вздрогнул.
At last Mme. M. snatched up my nosegay and waved it before my face. At that instant the letter dropped out from among the flowers and fell straight upon the open book. I started.
Некоторое время m-me M * смотрела, немая от изумления, то на пакет, то на цветы, которые держала в руках, и, казалось, не верила глазам своим… Вдруг она покраснела, вспыхнула и взглянула на меня.
For some time Mme. M., mute with amazement, stared first at the letter and then at the flowers which she was holding in her hands, and she seemed unable to believe her eyes. All at once she flushed, started, and glanced at me.
Но я уже перехватил ее взгляд и крепко закрыл глаза, притворяясь спящим; ни за что в мире я бы не взглянул теперь ей прямо в лицо. Сердце мое замирало и билось, словно пташка, попавшая в лапки кудрявого деревенского мальчугана.
But I caught her movement and I shut my eyes tight, pretending to be asleep. Nothing would have induced me to look her straight in the face at that moment. My heart was throbbing and leaping like a bird in the grasp of some village boy.
Не помню, сколько времени пролежал я, закрыв глаза: минуты две-три. Наконец я осмелился их открыть.
I don't remember how long I lay with my eyes shut, two or three minutes. At last I ventured to open them. Mme. M.
M-me M * жадно читала письмо, и, по разгоревшимся ее щекам, по сверкавшему, слезящемуся взгляду, по светлому лицу, в котором каждая черточка трепетала от радостного ощущения, я догадался, что счастье было в этом письме и что развеяна как дым вся тоска ее. Мучительно-сладкое чувство присосалось к моему сердцу, тяжело было мне притворяться…
was greedily reading the letter, and from her glowing cheeks, her sparkling, tearful her bright face, every feature of which was quivering with joyful emotion, I guessed that there was happiness in the letter and all her misery was dispersed like smoke. An agonizing, sweet feeling gnawed at my heart, it was hard for me to go on pretending. . . .
Никогда не забуду я этой минуты! Вдруг, еще далеко от нас, послышались голоса: — Madame M *! Natalie! Natalie!
I shall never forget that minute! Suddenly, a long way off, we heard voices— "Mme. M.! Natalie! Natalie!"
M-me M * не отвечала, но быстро поднялась со скамьи, подошла ко мне и наклонилась надо мною. Я чувствовал, что она смотрит мне прямо в лицо. Ресницы мои задрожали, но я удержался и не открыл глаз.
Mme. M. did not answer, but she got up quickly from the seat, came up to me and bent over me. I felt that she was looking straight into my face. My eyelashes quivered, but I controlled myself and did not open my eyes.
Я старался дышать ровнее и спокойнее, но сердце задушало меня своими смятенными ударами. Горячее дыхание ее палило мои щеки; она близко-близко нагнулась к лицу моему, словно испытывая его. Наконец, поцелуй и слезы упали на мою руку, на ту, которая лежала у меня на груди. И два раза она поцеловала ее.
I tried to breathe more evenly and quietly, but my heart smothered me with its violent throbbing. Her burning breath scorched my cheeks; she bent close down to my face as though trying to make sure. At last a kiss and tears fell on my hand, the one which was lying on my breast.
— Natalie! Natalie! где ты? — послышалось снова, уже очень близко от нас. — Сейчас! — проговорила m-me M * своим густым, серебристым голосом, но заглушенным и дрожавшим от слез, и так тихо, что только я один мог слышать ее, — сейчас!
"Natalie! Natalie! where are you," we heard again, this time quite close. "Coming," said Mme. M., in her mellow, silvery voice, which was so choked and quivering with tears and so subdued that no one but I could hear that, "Coming!"
Но в этот миг сердце наконец изменило мне и, казалось, выслало всю свою кровь мне в лицо. В тот же миг скорый, горячий поцелуй обжег мои губы. Я слабо вскрикнул, открыл глаза, но тотчас же на них упал вчерашний газовый платочек ее, — как будто она хотела закрыть меня им от солнца. Мгновение спустя ее уже не было. Я расслышал только шелест торопливо удалявшихся шагов. Я был один.
But at that instant my heart at last betrayed me and seemed to send all my blood rushing to my face. At that instant a swift, burning kiss scalded my lips. I uttered a faint cry. I opened my eyes, but at once the same gauze kerchief fell upon them, as though she meant to screen me from the sun. An instant later she was gone. I heard nothing but the sound of rapidly retreating stops. I was alone. . . .
Я сорвал с себя ее косынку и целовал ее, не помня себя от восторга; несколько минут я был как безумный!..
I pulled off her kerchief and kissed it, beside myself with rapture; for some moments I was almost frantic. . . .
Едва переводя дух, облокотясь на траву, глядел я, бессознательно и неподвижно, перед собою, на окрестные холмы, пестревшие нивами, на реку, извилисто обтекавшую их и далеко, как только мог следить глаз, вьющуюся между новыми холмами и селами, мелькавшими, как точки, по всей, залитой светом, дали, на синие, чуть видневшиеся леса, как будто курившиеся на краю раскаленного неба, и какое-то сладкое затишье, будто навеянное торжественною тишиною картины, мало-помалу смирило мое возмущенное сердце.
Hardly able to breathe, leaning on my elbow on the grass, I stared unconsciously before me at the surrounding slopes, streaked with cornfields, at the river that flowed twisting and winding far away, as far as the eye could see, between fresh hills and villages that gleamed like dots all over the sunlit distance—at the dark-blue, hardly visible forests, which seemed as though smoking at the edge of the burning sky, and a sweet stillness inspired by the triumphant peacefulness of the picture gradually brought calm to my troubled heart.
Мне стало легче, и я вздохнул свободнее… Но вся душа моя как-то глухо и сладко томилась, будто прозрением чего-то, будто каким-то предчувствием.
I felt more at ease and breathed more freely, but my whole soul was full of a dumb, sweet yearning, as though a veil had been drawn from my eyes as though at a foretaste of something.
Что-то робко и радостно отгадывалось испуганным сердцем моим слегка трепетавшим от ожидания… И вдруг грудь моя заколебалась, заныла, словно от чего-то пронзившего ее, и слезы, сладкие слезы брызнули из глаз моих.
My frightened heart, faintly quivering with expectation, was groping timidly and joyfully towards some conjecture . . . and all at once my bosom heaved, began aching as though something had pierced it, and tears, sweet tears, gushed from my eyes.
Я закрыл руками лицо и, весь трепеща, как былинка, невозбранно отдался первому сознанию и откровению сердца, первому, еще неясному прозрению природы моей… Первое детство мое кончилось с этим мгновением.
I hid my face in my hands, and quivering like a blade of grass, gave myself up to the first consciousness and revelation of my heart, the first vague glimpse of my nature. My childhood was over from that moment.
Когда, через два часа, я воротился домой, то не нашел уже m-me M *: она уехала с мужем в Москву, по какому-то внезапному случаю. Я уже никогда более не встречался с нею.
When two hours later I returned home I did not find Mme. M. Through some sudden chance she had gone back to Moscow with her husband. I never saw her again.
