— Приходили от Григорьевых за какой-то книгой, но я сказала, что вас нет дома. Почтальон принес газеты и два письма. Кстати, Евгений Петрович, я просила бы вас обратить ваше внимание на Сережу. Сегодня и третьего дня я заметила, что он курит. Когда я стала его усовещивать, то он, по обыкновению, заткнул уши и громко запел, чтобы заглушить мой голос.
"Someone came from the Grigoryevs' to fetch a book, but I said you were not at home. The postman brought the newspaper and two letters. By the way, Yevgeny Petrovitch, I should like to ask you to speak to Seryozha. To-day, and the day before yesterday, I have noticed that he is smoking. When I began to expostulate with him, he put his fingers in his ears as usual, and sang loudly to drown my voice."
Евгений Петрович Быковский, прокурор окружного суда, только что вернувшийся из заседания и снимавший у себя в кабинете перчатки, поглядел на докладывавшую ему гувернантку и засмеялся.
Yevgeny Petrovitch Bykovsky, the prosecutor of the circuit court, who had just come back from a session and was taking off his gloves in his study, looked at the governess as she made her report, and laughed.
— Сережа курит… — пожал он плечами. — Воображаю себе этого карапуза с папиросой! Да ему сколько лет? — Семь лет. Вам кажется это несерьезным, но в его годы курение составляет вредную и дурную привычку, а дурные привычки следует искоренять в самом начале.
"Seryozha smoking . . . " he said, shrugging his shoulders. "I can picture the little cherub with a cigarette in his mouth! Why, how old is he?" "Seven. You think it is not important, but at his age smoking is a bad and pernicious habit, and bad habits ought to be eradicated in the beginning."
— Совершенно верно. А где он берет табак? — У вас в столе. — Да? В таком случае пришлите его ко мне.
"Perfectly true. And where does he get the tobacco?" "He takes it from the drawer in your table." "Yes? In that case, send him to me."
По уходе гувернантки Быковский сел в кресло перед письменным столом, закрыл глаза и стал думать. Он рисовал в воображении своего Сережу почему-то с громадной, аршинной папироской, в облаках табачного дыма, и эта карикатура заставляла его улыбаться;
When the governess had gone out, Bykovsky sat down in an arm-chair before his writing-table, shut his eyes, and fell to thinking. He pictured his Seryozha with a huge cigar, a yard long, in the midst of clouds of tobacco smoke, and this caricature made him smile;
в то же время серьезное, озабоченное лицо гувернантки вызвало в нем воспоминания о давно прошедшем, наполовину забытом времени, когда курение в школе и в детской внушало педагогам и родителям странный, не совсем понятный ужас.
at the same time, the grave, troubled face of the governess called up memories of the long past, half-forgotten time when smoking aroused in his teachers and parents a strange, not quite intelligible horror.
То был именно ужас. Ребят безжалостно пороли, исключали из гимназии, коверкали им жизни, хотя ни один из педагогов и отцов не знал, в чем именно заключается вред и преступность курения.
It really was horror. Children were mercilessly flogged and expelled from school, and their lives were made a misery on account of smoking, though not a single teacher or father knew exactly what was the harm or sinfulness of smoking.
Даже очень умные люди не затруднялись воевать с пороком, которого не понимали.
Even very intelligent people did not scruple to wage war on a vice which they did not understand.
Евгений Петрович вспомнил своего директора гимназии, очень образованного и добродушного старика, который так пугался, когда заставал гимназиста с папироской, что бледнел, немедленно собирал экстренный педагогический совет и приговаривал виновного к исключению. Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним.
Yevgeny Petrovitch remembered the head-master of the high school, a very cultured and good-natured old man, who was so appalled when he found a high-school boy with a cigarette in his mouth that he turned pale, immediately summoned an emergency committee of the teachers, and sentenced the sinner to expulsion. This was probably a law of social life: the less an evil was understood, the more fiercely and coarsely it was attacked.
Вспомнил прокурор двух-трех исключенных, их последующую жизнь и не мог не подумать о том, что наказание очень часто приносит гораздо больше зла, чем само преступление.
The prosecutor remembered two or three boys who had been expelled and their subsequent life, and could not help thinking that very often the punishment did a great deal more harm than the crime itself.
Живой организм обладает способностью быстро приспособляться, привыкать и принюхиваться к какой угодно атмосфере, иначе человек должен был бы каждую минуту чувствовать, какую неразумную подкладку нередко имеет его разумная деятельность и как еще мало осмысленной правды и уверенности даже в таких ответственных, страшных по результатам деятельностях, как педагогическая, юридическая, литературная…
The living organism has the power of rapidly adapting itself, growing accustomed and inured to any atmosphere whatever, otherwise man would be bound to feel at every moment what an irrational basis there often is underlying his rational activity, and how little of established truth and certainty there is even in work so responsible and so terrible in its effects as that of the teacher, of the lawyer, of the writer. . . .
И подобные мысли, легкие и расплывчатые, какие приходят только в утомленный, отдыхающий мозг, стали бродить в голове Евгения Петровича;
And such light and discursive thoughts as visit the brain only when it is weary and resting began straying through Yevgeny Petrovitch's head;
являются они неизвестно откуда и зачем, недолго остаются в голове и, кажется, ползают по поверхности мозга, не заходя далеко вглубь. Для людей, обязанных по целым часам и даже дням думать казенно, в одном направлении, такие вольные, домашние мысли составляют своего рода комфорт, приятное удобство.
there is no telling whence and why they come, they do not remain long in the mind, but seem to glide over its surface without sinking deeply into it. For people who are forced for whole hours, and even days, to think by routine in one direction, such free private thinking affords a kind of comfort, an agreeable solace.
Был девятый час вечера. Наверху, за потолком, во втором этаже кто-то ходил из угла в угол, а еще выше, на третьем этаже, четыре руки играли гаммы.
It was between eight and nine o'clock in the evening. Overhead, on the second storey, someone was walking up and down, and on the floor above that four hands were playing scales.
Шаганье человека, который, судя по нервной походке, о чем-то мучительно думал или же страдал зубною болью, и монотонные гаммы придавали тишине вечера что-то дремотное, располагающее к ленивым думам. Через две комнаты в детской разговаривали гувернантка и Сережа.
The pacing of the man overhead who, to judge from his nervous step, was thinking of something harassing, or was suffering from toothache, and the monotonous scales gave the stillness of the evening a drowsiness that disposed to lazy reveries. In the nursery, two rooms away, the governess and Seryozha were talking.
— Па-па приехал! — запел мальчик. — Папа при-е-хал! Па! па! па! — Votre père vous appelle, allez vite![2] — крикнула гувернантка, пискнув, как испуганная птица. — Вам говорят!
"Pa-pa has come!" carolled the child. "Papa has co-ome. Pa! Pa! Pa!" "Votre père vous appelle, allez vite!" cried the governess, shrill as a frightened bird. "I am speaking to you!"
«Что же я ему, однако, скажу?» — подумал Евгений Петрович.
"What am I to say to him, though?" Yevgeny Petrovitch wondered.
Но прежде чем он успел надумать что-либо, в кабинет уже входил его сын Сережа, мальчик семи лет. Это был человек, в котором только по одежде и можно было угадать его пол: тщедушный, белолицый, хрупкий… Он был вял телом, как парниковый овощ, и всё у него казалось необыкновенно нежным и мягким: движения, кудрявые волосы, взгляд, бархатная куртка.
But before he had time to think of anything whatever his son Seryozha, a boy of seven, walked into the study. He was a child whose sex could only have been guessed from his dress: weakly, white-faced, and fragile. He was limp like a hot-house plant, and everything about him seemed extraordinarily soft and tender: his movements, his curly hair, the look in his eyes, his velvet jacket.
— Здравствуй, папа! — сказал он мягким голосом, полезая к отцу на колени и быстро целуя его в шею. — Ты меня звал?
"Good evening, papa!" he said, in a soft voice, clambering on to his father's knee and giving him a rapid kiss on his neck. "Did you send for me?"
— Позвольте, позвольте, Сергей Евгеньич, — ответил прокурор, отстраняя его от себя. — Прежде чем целоваться, нам нужно поговорить, и поговорить серьезно… Я на тебя сердит и больше тебя не люблю. Так и знай, братец: я тебя не люблю, и ты мне не сын… Да.
"Excuse me, Sergey Yevgenitch," answered the prosecutor, removing him from his knee. "Before kissing we must have a talk, and a serious talk . . . I am angry with you, and don't love you any more. I tell you, my boy, I don't love you, and you are no son of mine. . . ."
Сережа пристально поглядел на отца, потом перевел взгляд на стол и пожал плечами. — Что же я тебе сделал? — спросил он в недоумении, моргая глазами. — Я сегодня у тебя в кабинете ни разу не был и ничего не трогал.
Seryozha looked intently at his father, then shifted his eyes to the table, and shrugged his shoulders. "What have I done to you?" he asked in perplexity, blinking. "I haven't been in your study all day, and I haven't touched anything."
— Сейчас Наталья Семеновна жаловалась мне, что ты куришь… Это правда? Ты куришь? — Да, я раз курил… Это верно!..
"Natalya Semyonovna has just been complaining to me that you have been smoking. . . . Is it true ? Have you been smoking?" "Yes, I did smoke once. . . . That's true. . . ."
— Вот видишь, ты еще и лжешь вдобавок, — сказал прокурор, хмурясь и тем маскируя свою улыбку. — Наталья Семеновна два раза видела, как ты курил. Значит, ты уличен в трех нехороших поступках: куришь, берешь из стола чужой табак и лжешь. Три вины!
"Now you see you are lying as well," said the prosecutor, frowning to disguise a smile. "Natalya Semyonovna has seen you smoking twice. So you see you have been detected in three misdeeds: smoking, taking someone else's tobacco, and lying. Three faults."
— Ах, да-а! — вспомнил Сережа, и глаза его улыбнулись. — Это верно, верно! Я два раза курил: сегодня и прежде. — Вот видишь, значит не раз, а два раза… Я очень, очень тобой недоволен! Прежде ты был хорошим мальчиком, но теперь, я вижу, испортился и стал плохим.
"Oh yes," Seryozha recollected, and his eyes smiled. "That's true, that's true; I smoked twice: to-day and before." "So you see it was not once, but twice. . . . I am very, very much displeased with you! You used to be a good boy, but now I see you are spoilt and have become a bad one."
Евгений Петрович поправил на Сереже воротничок и подумал: «Что же еще сказать ему?»
Yevgeny Petrovitch smoothed down Seryozha's collar and thought: "What more am I to say to him!"
— Да, нехорошо, — продолжал он. — Я от тебя не ожидал этого. Во-первых, ты не имеешь права брать табак, который тебе не принадлежит. Каждый человек имеет право пользоваться только своим собственным добром, ежели же он берет чужое, то…
"Yes, it's not right," he continued. "I did not expect it of you. In the first place, you ought not to take tobacco that does not belong to you. Every person has only the right to make use of his own property;
он нехороший человек! («Не то я ему говорю!» — подумал Евгений Петрович.) Например, у Натальи Семеновны есть сундук с платьями. Это ее сундук, и мы, то есть ни я, ни ты, не смеем трогать его, так как он не наш. Ведь правда? У тебя есть лошадки и картинки… Ведь я их не беру? Может быть, я и хотел бы их взять, но… ведь они не мои, а твои!
if he takes anyone else's . . . he is a bad man!" ("I am not saying the right thing!" thought Yevgeny Petrovitch.) "For instance, Natalya Semyonovna has a box with her clothes in it. That's her box, and we—that is, you and I—dare not touch it, as it is not ours. That's right, isn't it? You've got toy horses and pictures. . . . I don't take them, do I? Perhaps I might like to take them, but . . . they are not mine, but yours!"
— Возьми, если хочешь! — сказал Сережа, подняв брови. — Ты, пожалуйста, папа, не стесняйся, бери! Эта желтенькая собачка, что у тебя на столе, моя, но ведь я ничего… Пусть себе стоит!
"Take them if you like!" said Seryozha, raising his eyebrows. "Please don't hesitate, papa, take them! That yellow dog on your table is mine, but I don't mind. . . . Let it stay."
— Ты меня не понимаешь, — сказал Быковский. — Собачку ты мне подарил, она теперь моя, и я могу делать с ней всё, что хочу; но ведь табаку я не дарил тебе! Табак мой! («Не так я ему объясняю! — подумал прокурор. — Не то! Совсем не то!») Если мне хочется курить чужой табак, то я, прежде всего, должен попросить позволения…
"You don't understand me," said Bykovsky. "You have given me the dog, it is mine now and I can do what I like with it; but I didn't give you the tobacco! The tobacco is mine." ("I am not explaining properly!" thought the prosecutor. "It's wrong! Quite wrong!") "If I want to smoke someone else's tobacco, I must first of all ask his permission. . . ."
Лениво цепляя фразу к фразе и подделываясь под детский язык, Быковский стал объяснять сыну, что значит собственность. Сережа глядел ему в грудь и внимательно слушал (он любил по вечерам беседовать с отцом), потом облокотился о край стола и начал щурить свои близорукие глаза на бумаги и чернильницу. Взгляд его поблуждал по столу и остановился на флаконе с гуммиарабиком.
Languidly linking one phrase on to another an imitating the language of the nursery, Bykovsky tried to explain to his son the meaning of property. Seryozha gazed at his chest and listened attentively (he liked talking to his father in the evening), then he leaned his elbow on the edge of the table and began screwing up his short-sighted eyes at the papers and the inkstand. His eyes strayed over the table and rested on the gum-bottle.
— Папа, из чего делается клей? — вдруг спросил он, поднося флакон к глазам. Быковский взял из его рук флакон, поставил на место и продолжал:
"Papa, what is gum made of?" he asked suddenly, putting the bottle to his eyes. Bykovsky took the bottle out of his hands and set it in its place and went on:
— Во-вторых, ты куришь… Это очень нехорошо! Если я курю, то из этого еще не следует, что курить можно. Я курю и знаю, что это неумно, браню и не люблю себя за это… («Хитрый я педагог!» — подумал прокурор.)
"Secondly, you smoke. . . . That's very bad. Though I smoke it does not follow that you may. I smoke and know that it is stupid, I blame myself and don't like myself for it." ("A clever teacher, I am!" he thought.)
Табак сильно вредит здоровью, и тот, кто курит, умирает раньше, чем следует. Особенно же вредно курить таким маленьким, как ты. У тебя грудь слабая, ты еще не окреп, а у слабых людей табачный дым производит чахотку и другие болезни. Вот дядя Игнатий умер от чахотки. Если бы он не курил, то, быть может, жил бы до сегодня.
"Tobacco is very bad for the health, and anyone who smokes dies earlier than he should. It's particularly bad for boys like you to smoke. Your chest is weak, you haven't reached your full strength yet, and smoking leads to consumption and other illness in weak people. Uncle Ignat died of consumption, you know. If he hadn't smoked, perhaps he would have lived till now."
Сережа задумчиво поглядел на лампу, потрогал пальцем абажур и вздохнул. — Дядя Игнатий хорошо играл на скрипке! — сказал он. — Его скрипка теперь у Григорьевых!
Seryozha looked pensively at the lamp, touched the lamp-shade with his finger, and heaved a sigh. "Uncle Ignat played the violin splendidly!" he said. "His violin is at the Grigoryevs' now."
Сережа опять облокотился о край стола и задумался. На бледном лице его застыло такое выражение, как будто он прислушивался или же следил за развитием собственных мыслей;
Seryozha leaned his elbows on the edge of the table again, and sank into thought. His white face wore a fixed expression, as though he were listening or following a train of thought of his own;
печаль и что-то похожее на испуг показались в его больших, немигающих глазах. Вероятно, он думал теперь о смерти, которая так недавно взяла к себе его мать и дядю Игнатия. Смерть уносит на тот свет матерей и дядей, а их дети и скрипки остаются на земле. Покойники живут на небе где-то около звезд и глядят оттуда на землю. Выносят ли они разлуку?
distress and something like fear came into his big staring eyes. He was most likely thinking now of death, which had so lately carried off his mother and Uncle Ignat. Death carries mothers and uncles off to the other world, while their children and violins remain upon the earth. The dead live somewhere in the sky beside the stars, and look down from there upon the earth. Can they endure the parting?
«Что я ему скажу? — думал Евгений Петрович. — Он меня не слушает. Очевидно, он не считает важными ни своих проступков, ни моих доводов. Как втолковать ему?» Прокурор поднялся и заходил по кабинету.
"What am I to say to him?" thought Yevgeny Petrovitch. "He's not listening to me. Obviously he does not regard either his misdoings or my arguments as serious. How am I to drive it home?" The prosecutor got up and walked about the study.
«Прежде, в мое время, эти вопросы решались замечательно просто, — размышлял он. — Всякого мальчугу, уличенного в курении, секли.
"Formerly, in my time, these questions were very simply settled," he reflected. "Every urchin who was caught smoking was thrashed.
Малодушные и трусы, действительно, бросали курить, кто же похрабрее и умнее, тот после порки начинал табак носить в голенище, а курить в сарае.
The cowardly and faint-hearted did actually give up smoking, any who were somewhat more plucky and intelligent, after the thrashing took to carrying tobacco in the legs of their boots, and smoking in the barn.
Когда его ловили в сарае и опять пороли, он уходил курить на реку… и так далее, до тех пор, пока малый не вырастал. Моя мать, чтобы я не курил, задаривала меня деньгами и конфектами.
When they were caught in the barn and thrashed again, they would go away to smoke by the river . . . and so on, till the boy grew up. My mother used to give me money and sweets not to smoke.
Теперь же эти средства представляются ничтожными и безнравственными. Становясь на почву логики, современный педагог старается, чтобы ребенок воспринимал добрые начала не из страха, не из желания отличиться или получить награду, а сознательно».
Now that method is looked upon as worthless and immoral. The modern teacher, taking his stand on logic, tries to make the child form good principles, not from fear, nor from desire for distinction or reward, but consciously."
Пока он ходил и думал, Сережа взобрался с ногами на стул сбоку стола и начал рисовать. Чтобы он не пачкал деловых бумаг и не трогал чернил, на столе лежала пачка четвертух, нарезанных нарочно для него, и синий карандаш.
While he was walking about, thinking, Seryozha climbed up with his legs on a chair sideways to the table, and began drawing. That he might not spoil official paper nor touch the ink, a heap of half-sheets, cut on purpose for him, lay on the table together with a blue pencil.
— Сегодня кухарка шинковала капусту и обрезала себе палец, — сказал он, рисуя домик и двигая бровями. — Она так крикнула, что мы все перепугались и побежали в кухню. Такая глупая! Наталья Семеновна велит ей мочить палец в холодную воду, а она его сосет… И как она может грязный палец брать в рот! Папа, ведь это неприлично!
"Cook was chopping up cabbage to-day and she cut her finger," he said, drawing a little house and moving his eyebrows. "She gave such a scream that we were all frightened and ran into the kitchen. Stupid thing! Natalya Semyonovna told her to dip her finger in cold water, but she sucked it. . . . And how could she put a dirty finger in her mouth! That's not proper, you know, papa!"
Дальше он рассказал, что во время обеда во двор заходил шарманщик с девочкой, которая пела и плясала под музыку.
Then he went on to describe how, while they were having dinner, a man with a hurdy-gurdy had come into the yard with a little girl, who had danced and sung to the music.
«У него свое течение мыслей! — думал прокурор. — У него в голове свой мирок, и он по-своему знает, что важно и не важно.
"He has his own train of thought!" thought the prosecutor. "He has a little world of his own in his head, and he has his own ideas of what is important and unimportant.
Чтобы овладеть его вниманием и сознанием, недостаточно подтасовываться под его язык, но нужно также уметь и мыслить на его манер. Он отлично бы понял меня, если бы мне в самом деле было жаль табаку, если бы я обиделся, заплакал…
To gain possession of his attention, it's not enough to imitate his language, one must also be able to think in the way he does. He would understand me perfectly if I really were sorry for the loss of the tobacco, if I felt injured and cried.
Потому-то матери незаменимы при воспитании, что они умеют заодно с ребятами чувствовать, плакать, хохотать… Логикой же и моралью ничего не поделаешь. Ну, что я ему еще скажу? Что?»
. . . That's why no one can take the place of a mother in bringing up a child, because she can feel, cry, and laugh together with the child. One can do nothing by logic and morality. What more shall I say to him? What?"
И Евгению Петровичу казалось странным и смешным, что он, опытный правовед, полжизни упражнявшийся во всякого рода пресечениях, предупреждениях и наказаниях, решительно терялся и не знал, что сказать мальчику.
And it struck Yevgeny Petrovitch as strange and absurd that he, an experienced advocate, who spent half his life in the practice of reducing people to silence, forestalling what they had to say, and punishing them, was completely at a loss and did not know what to say to the boy.
— Послушай, дай мне честное слово, что ты больше не будешь курить, — сказал он. — Че-естное слово! — запел Сережа, сильно надавливая карандаш и нагибаясь к рисунку. — Че-естное сло-во! Во! во!
"I say, give me your word of honour that you won't smoke again," he said. "Word of hon-nour!" carolled Seryozha, pressing hard on the pencil and bending over the drawing. "Word of hon-nour!"
«А знает ли он, что значит честное слово? — спросил себя Быковский. — Нет, плохой я наставник! Если бы кто-нибудь из педагогов или из наших судейских заглянул сейчас ко мне в голову, то назвал бы меня тряпкой и, пожалуй, заподозрил бы в излишнем мудровании…
"Does he know what is meant by word of honour? "Bykovsky asked himself. "No, I am a poor teacher of morality! If some schoolmaster or one of our legal fellows could peep into my brain at this moment he would call me a poor stick, and would very likely suspect me of unnecessary subtlety.
Но ведь в школе и в суде все эти канальские вопросы решаются гораздо проще, чем дома; тут имеешь дело с людьми, которых без ума любишь, а любовь требовательна и осложняет вопрос. Если бы этот мальчишка был не сыном, а моим учеником или подсудимым, я не трусил бы так и мои мысли не разбегались бы!..»
. . . But in school and in court, of course, all these wretched questions are far more simply settled than at home; here one has to do with people whom one loves beyond everything, and love is exacting and complicates the question. If this boy were not my son, but my pupil, or a prisoner on his trial, I should not be so cowardly, and my thoughts would not be racing all over the place!"
Евгений Петрович сел за стол и потянул к себе один из рисунков Сережи. На этом рисунке был изображен дом с кривой крышей и с дымом, который, как молния, зигзагами шел из труб до самого края четвертухи; возле дома стоял солдат с точками вместо глаз и со штыком, похожим на цифру 4.
Yevgeny Petrovitch sat down to the table and pulled one of Seryozha's drawings to him. In it there was a house with a crooked roof, and smoke which came out of the chimney like a flash of lightning in zigzags up to the very edge of the paper; beside the house stood a soldier with dots for eyes and a bayonet that looked like the figure 4.
— Человек не может быть выше дома, — сказал прокурор. — Погляди: у тебя крыша приходится по плечо солдату. Сережа полез на его колени и долго двигался, чтобы усесться поудобней.
"A man can't be taller than a house," said the prosecutor. Seryozha got on his knee, and moved about for some time to get comfortably settled there.
— Нет, папа! — сказал он, посмотрев на свой рисунок. — Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз.
"No, papa!" he said, looking at his drawing. " If you were to draw the soldier small you would not see his eyes."
Нужно ли было оспаривать его? Из ежедневных наблюдений над сыном прокурор убедился, что у детей, как у дикарей, свои художественные воззрения и требования своеобразные, недоступные пониманию взрослых.
Ought he to argue with him? From daily observation of his son the prosecutor had become convinced that children, like savages, have their own artistic standpoints and requirements peculiar to them, beyond the grasp of grown-up people.
При внимательном наблюдении, взрослому Сережа мог показаться ненормальным. Он находил возможным и разумным рисовать людей выше домов, передавать карандашом, кроме предметов, и свои ощущения.
Had he been attentively observed, Seryozha might have struck a grown-up person as abnormal. He thought it possible and reasonable to draw men taller than houses, and to represent in pencil, not only objects, but even his sensations.
Так, звуки оркестра он изображал в виде сферических, дымчатых пятен, свист — в виде спиральной нити… В его понятии звук тесно соприкасался с формой и цветом, так что, раскрашивая буквы, он всякий раз неизменно звук Л красил в желтый цвет, М — в красный, А — в черный и т. д.
Thus he would depict the sounds of an orchestra in the form of smoke like spherical blurs, a whistle in the form of a spiral thread. . . . To his mind sound was closely connected with form and colour, so that when he painted letters he invariably painted the letter L yellow, M red, A black, and so on.
Бросив рисунок, Сережа еще раз подвигался, принял удобную позу и занялся отцовской бородой. Сначала он старательно разгладил ее, потом раздвоил и стал зачесывать ее в виде бакенов.
Abandoning his drawing, Seryozha shifted about once more, got into a comfortable attitude, and busied himself with his father's beard. First he carefully smoothed it, then he parted it and began combing it into the shape of whiskers.
— Теперь ты похож на Ивана Степановича, — бормотал он, — а вот сейчас будешь похож… на нашего швейцара. Папа, зачем это швейцары стоят около дверей? Чтоб воров не пускать?
"Now you are like Ivan Stepanovitch," he said, "and in a minute you will be like our porter. Papa, why is it porters stand by doors? Is it to prevent thieves getting in?"
Прокурор чувствовал на лице его дыхание, то и дело касался щекой его волос, и на душе у него становилось тепло и мягко, так мягко, как будто не одни руки, а вся душа его лежала на бархате Сережиной куртки. Он заглядывал в большие, темные глаза мальчика, и ему казалось, что из широких зрачков глядели на него и мать, и жена, и всё, что он любил когда-либо.
The prosecutor felt the child's breathing on his face, he was continually touching his hair with his cheek, and there was a warm soft feeling in his soul, as soft as though not only his hands but his whole soul were lying on the velvet of Seryozha's jacket. He looked at the boy's big dark eyes, and it seemed to him as though from those wide pupils there looked out at him his mother and his wife and everything that he had ever loved.
«Вот тут и пори его… — думал он. — Вот тут и изволь измышлять наказания! Нет, куда уж нам в воспитатели лезть. Прежде люди просты были, меньше думали, потому и вопросы решали храбро.
"To think of thrashing him . . ." he mused. "A nice task to devise a punishment for him! How can we undertake to bring up the young? In old days people were simpler and thought less, and so settled problems boldly.
А мы думаем слишком много, логика нас заела… Чем развитее человек, чем больше он размышляет и вдается в тонкости, тем он нерешительнее, мнительнее и тем с большею робостью приступает к делу. В самом деле, если поглубже вдуматься, сколько надо иметь храбрости и веры в себя, чтобы браться учить, судить, сочинять толстую книгу…»
But we think too much, we are eaten up by logic. . . . The more developed a man is, the more he reflects and gives himself up to subtleties, the more undecided and scrupulous he becomes, and the more timidity he shows in taking action. How much courage and self-confidence it needs, when one comes to look into it closely, to undertake to teach, to judge, to write a thick book. . . ."
Пробило десять часов. — Ну, мальчик, спать пора, — сказал прокурор. — Прощайся и иди. — Нет, папа, — поморщился Сережа, — я еще посижу. Расскажи мне что-нибудь! Расскажи сказку.
It struck ten. "Come, boy, it's bedtime," said the prosecutor. "Say good-night and go." "No, papa," said Seryozha, "I will stay a little longer. Tell me something! Tell me a story. . . ."
— Изволь, только после сказки — сейчас же спать.
"Very well, only after the story you must go to bed at once."
В свободные вечера Евгений Петрович имел обыкновение рассказывать Сереже сказки. Как и большинство деловых людей, он не знал наизусть ни одного стихотворения и не помнил ни одной сказки, так что всякий раз ему приходилось импровизировать.
Yevgeny Petrovitch on his free evenings was in the habit of telling Seryozha stories. Like most people engaged in practical affairs, he did not know a single poem by heart, and could not remember a single fairy tale, so he had to improvise.
Обыкновенно он начинал с шаблона «В некотором царстве, в некотором государстве», далее громоздил всякий невинный вздор и, рассказывая начало, совсем не знал, каковы будут середина и конец.
As a rule he began with the stereotyped: "In a certain country, in a certain kingdom," then he heaped up all kinds of innocent nonsense and had no notion as he told the beginning how the story would go on, and how it would end.
Картины, лица и положения брались наудачу, экспромтом, а фабула и мораль вытекали как-то сами собой, помимо воли рассказчика. Сережа очень любил такие импровизации, и прокурор замечал, что чем скромнее и незатейливее выходила фабула, тем сильнее она действовала на мальчика.
Scenes, characters, and situations were taken at random, impromptu, and the plot and the moral came of itself as it were, with no plan on the part of the story-teller. Seryozha was very fond of this improvisation, and the prosecutor noticed that the simpler and the less ingenious the plot, the stronger the impression it made on the child.
— Слушай, — начал он, поднимая глаза к потолку. — В некотором царстве, в некотором государстве жил-был себе старый, престарелый царь с длинной седой бородой и… и с этакими усищами.
"Listen," he said, raising his eyes to the ceiling. "Once upon a time, in a certain country, in a certain kingdom, there lived an old, very old emperor with a long grey beard, and . . . and with great grey moustaches like this.
Ну-с, жил он в стеклянном дворце, который сверкал и сиял на солнце, как большой кусок чистого льда. Дворец же, братец ты мой, стоял в громадном саду, где, знаешь, росли апельсины… бергамоты, черешни…
Well, he lived in a glass palace which sparkled and glittered in the sun, like a great piece of clear ice. The palace, my boy, stood in a huge garden, in which there grew oranges, you know . . . bergamots, cherries .
цвели тюльпаны, розы, ландыши, пели разноцветные птицы… Да… На деревьях висели стеклянные колокольчики, которые, когда дул ветер, звучали так нежно, что можно было заслушаться.
. . tulips, roses, and lilies-of-the-valley were in flower in it, and birds of different colours sang there. . . . Yes. . . . On the trees there hung little glass bells, and, when the wind blew, they rang so sweetly that one was never tired of hearing them.
Стекло дает более мягкий и нежный звук, чем металл… Ну-с, что же еще? В саду били фонтаны… Помнишь, ты видел на даче у тети Сони фонтан? Вот точно такие же фонтаны стояли в царском саду, но только в гораздо больших размерах, и струя воды достигала верхушки самого высокого тополя.
Glass gives a softer, tenderer note than metals. . . . Well, what next? There were fountains in the garden. . . . Do you remember you saw a fountain at Auntie Sonya's summer villa? Well, there were fountains just like that in the emperor's garden, only ever so much bigger, and the jets of water reached to the top of the highest poplar."
Евгений Петрович подумал и продолжал: — У старого царя был единственный сын и наследник царства — мальчик, такой же маленький, как ты. Это был хороший мальчик. Он никогда не капризничал, рано ложился спать, ничего не трогал на столе и… и вообще был умница. Один только был у него недостаток — он курил…
Yevgeny Petrovitch thought a moment, and went on: "The old emperor had an only son and heir of his kingdom—a boy as little as you. He was a good boy. He was never naughty, he went to bed early, he never touched anything on the table, and altogether he was a sensible boy. He had only one fault, he used to smoke. . . ."
Сережа напряженно слушал и, не мигая, глядел отцу в глаза. Прокурор продолжал и думал: «Что же дальше?» Он долго, как говорится, размазывал да жевал и кончил так:
Seryozha listened attentively, and looked into his father's eyes without blinking. The prosecutor went on, thinking: "What next?" He spun out a long rigmarole, and ended like this:
— От курения царевич заболел чахоткой и умер, когда ему было 20 лет. Дряхлый и болезненный старик остался без всякой помощи. Некому было управлять государством и защищать дворец. Пришли неприятели, убили старика, разрушили дворец, и уж в саду теперь нет ни черешен, ни птиц, ни колокольчиков… Так-то, братец…
"The emperor's son fell ill with consumption through smoking, and died when he was twenty. His infirm and sick old father was left without anyone to help him. There was no one to govern the kingdom and defend the palace. Enemies came, killed the old man, and destroyed the palace, and now there are neither cherries, nor birds, nor little bells in the garden. . . . That's what happened."
Такой конец самому Евгению Петровичу казался смешным и наивным, но на Сережу вся сказка произвела сильное впечатление. Опять его глаза подернулись печалью и чем-то похожим на испуг; минуту он глядел задумчиво на темное окно, вздрогнул и сказал упавшим голосом:
This ending struck Yevgeny Petrovitch as absurd and naive, but the whole story made an intense impression on Seryozha. Again his eyes were clouded by mournfulness and something like fear; for a minute he looked pensively at the dark window, shuddered, and said, in a sinking voice:
— Не буду я больше курить… Когда он простился и ушел спать, его отец тихо ходил из угла в угол и улыбался.
"I am not going to smoke any more. . . ." When he had said good-night and gone away his father walked up and down the room and smiled to himself.
«Скажут, что тут подействовала красота, художественная форма, — размышлял он, — пусть так, но это не утешительно. Все-таки это не настоящее средство… Почему мораль и истина должны подноситься не в сыром виде, а с примесями, непременно в обсахаренном и позолоченном виде, как пилюли? Это ненормально… Фальсификация, обман… фокусы…»
"They would tell me it was the influence of beauty, artistic form," he meditated. "It may be so, but that's no comfort. It's not the right way, all the same. . . . Why must morality and truth never be offered in their crude form, but only with embellishments, sweetened and gilded like pills? It's not normal. . . . It's falsification . . . deception . . . tricks. . . ."
Вспомнил он присяжных заседателей, которым непременно нужно говорить «речь», публику, усваивающую историю только по былинам и историческим романам, себя самого, почерпавшего житейский смысл не из проповедей и законов, а из басен, романов, стихов…
He thought of the jurymen to whom it was absolutely necessary to make a "speech," of the general public who absorb history only from legends and historical novels, and of himself and how he had gathered an understanding of life not from sermons and laws, but from fables, novels, poems.
«Лекарство должно быть сладкое, истина красивая… И эту блажь напустил на себя человек со времен Адама… Впрочем… быть может, всё это естественно и так и быть должно… Мало ли в природе целесообразных обманов, иллюзий…»
"Medicine should be sweet, truth beautiful, and man has had this foolish habit since the days of Adam . . . though, indeed, perhaps it is all natural, and ought to be so. . . . There are many deceptions and delusions in nature that serve a purpose."
Он принялся работать, а ленивые, домашние мысли долго еще бродили в его голове. За потолком не слышались уже гаммы, но обитатель второго этажа всё еще шагал из угла в угол…
He set to work, but lazy, intimate thoughts still strayed through his mind for a good while. Overhead the scales could no longer be heard, but the inhabitant of the second storey was still pacing from one end of the room to another.
