Прелестнейшая Ванда, или, как она называлась в паспорте, почетная гражданка Настасья Канавкина, выписавшись из больницы, очутилась в положении, в каком она раньше никогда не бывала: без приюта и без копейки денег. Как быть?
When she came out of the hospital the charming Vanda, or, according to her passport, "the honourable lady-citizen Nastasya Kanavkina," found herself in a position in which she had never been before: without a roof and without a sou. What was to be done?
Она первым делом отправилась в ссудную кассу и заложила там кольцо с бирюзой — единственную свою драгоценность. Ей дали за кольцо рубль, но… что купишь за рубль?
First of all, she went to a pawnshop to pledge her turquoise ring, her only jewellery. They gave her a rouble for the ring . . . but what can you buy for a rouble?
За эти деньги не купишь ни модной, короткой кофточки, ни высокой шляпы, ни туфель бронзового цвета, а без этих вещей она чувствовала себя точно голой. Ей казалось, что не только люди, но даже лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой ее платья. И думала она только о платье, вопрос же о том, что она будет есть и где будет ночевать, не тревожил ее нисколько.
For that you can't get a short jacket à la mode, or an elaborate hat, or a pair of brown shoes; yet without these things she felt naked. She felt as though, not only the people, but even the horses and dogs were staring at her and laughing at the plainness of her clothes. And her only thought was for her clothes; she did not care at all what she ate or where she slept.
«Хоть бы мужчину знакомого встретить… — думала она. — Я взяла бы денег… Мне ни один не откажет, потому что…»
"If only I were to meet a gentleman friend . . ." she thought. "I could get some money . . . Nobody would say 'No,' because . . ."
Но знакомые мужчины не встречались. Их не трудно встретить вечером в «Ренессансе», но в «Ренессанс» не пустят в этом простом платье и без шляпы. Как быть? После долгого томления, когда уже надоело и ходить, и сидеть, и думать, Ванда решила пуститься на последнее средство: сходить к какому-нибудь знакомому мужчине прямо на квартиру и попросить денег.
But she came across no gentleman friends. It's easy to find them of nights in the Renaissance, but they wouldn't let her go into the Renaissance in that plain dress and without a hat. What's to be done? After a long time of anguish, vexed and weary with walking, sitting, and thinking, Vanda made up her mind to play her last card: to go straight to the rooms of some gentleman friend and ask him for money.
«К кому бы сходить? — размышляла она. — К Мише нельзя — семейный… Рыжий старик теперь на службе…»
"But who shall I go to?" she pondered. "I can't possibly go to Misha . . . he's got a family . . . The ginger-headed old man is at his office . . ."
Ванда вспомнила о зубном враче Финкеле, выкресте, который месяца три назад подарил ей браслет и которому она однажды за ужином в Немецком клубе вылила на голову стакан пива. Вспомнив про этого Финкеля, она ужасно обрадовалась.
Vanda recollected Finkel, the dentist, the converted Jew, who gave her a bracelet three months ago. Once she poured a glass of beer on his head at the German club. She was awfully glad that she had thought of Finkel.
«Он наверное даст, лишь бы только мне дома его застать… — думала она, идя к нему. — А не даст, так я у него там все лампы перебью».
"He'll be certain to give me some, if only I find him in . . ." she thought, on her way to him. "And if he won't, then I'll break every single thing there."
Когда она подходила к двери зубного врача, у нее уже был готов план: она со смехом взбежит по лестнице, влетит к врачу в кабинет и потребует 25 рублей… Но когда она взялась за звонок, этот план как-то сам собою вышел из головы.
She had her plan already prepared. She approached the dentist's door. She would run up the stairs, with a laugh, fly into his private room and ask for twenty-five roubles . . . But when she took hold of the bell-pull, the plan went clean out of her head.
Ванда вдруг начала трусить и волноваться, чего с ней раньше никогда не бывало. Она бывала смела и нахальна только в пьяных компаниях, теперь же, одетая в обыкновенное платье, очутившись в роли обыкновенной просительницы, которую могут не принять, она почувствовала себя робкой и приниженной. Ей стало стыдно и страшно.
Vanda suddenly began to be afraid and agitated, a thing which had never happened to her before. She was never anything but bold and independent in drunken company; but now, dressed in common clothes, and just like any ordinary person begging a favour, she felt timid and humble.
«Может быть, он уж забыл про меня… — думала она, не решаясь дернуть за звонок. — И как я пойду к нему в таком платье? Точно нищая или мещанка какая-нибудь…» И нерешительно позвонила.
"Perhaps he has forgotten me . . ." she thought, not daring to pull the bell. "And how can I go up to him in a dress like this? As if I were a pauper, or a dowdy respectable . . ." She rang the bell irresolutely.
За дверью послышались шаги; это был швейцар. — Доктор дома? — спросила она.
There were steps behind the door. It was the porter. "Is the doctor at home?" she asked.
Теперь ей приятнее было бы, если бы швейцар сказал «нет», но тот, вместо ответа, впустил ее в переднюю и снял с нее пальто.
She would have been very pleased now if the porter had said "No," but instead of answering he showed her into the hall, and took her jacket.
Лестница показалась ей роскошной, великолепной, но из всей роскоши ей прежде всего бросилось в глаза большое зеркало, в котором она увидела оборвашку без высокой шляпы, без модной кофточки и без туфель бронзового цвета.
The stairs seemed to her luxurious and magnificent, but what she noticed first of all in all the luxury was a large mirror in which she saw a ragged creature without an elaborate hat, without a modish jacket, and without a pair of brown shoes.
И Ванде казалось странным, что теперь, когда она была бедно одета и походила на швейку или прачку, в ней появился стыд и уж не было ни наглости, ни смелости, и в мыслях она называла себя уже не Вандой, а как раньше, Настей Канавкиной…
And Vanda found it strange that, now that she was poorly dressed and looking more like a seamstress or a washerwoman, for the first time she felt ashamed, and had no more assurance or boldness left. In her thoughts she began to call herself Nastya Kanavkina, instead of Vanda as she used.
— Пожалуйте! — сказала горничная, провожая ее в кабинет. — Доктор сейчас… Садитесь. Ванда опустилась в мягкое кресло.
"This way, please!" said the maid-servant, leading her to the private room. "The doctor will be here immediately . . . Please, take a seat." Vanda dropped into an easy chair.
«Так и скажу: дайте взаймы! — думала она. — Это прилично, потому что ведь он знаком со мной. Только вот если б горничная вышла отсюда. При горничной неловко… И зачем она тут стоит?»
"I'll say: 'Lend me . . .'" she thought. "That's the right thing, because we are acquainted. But the maid must go out of the room . . . It's awkward in front of the maid . . . What is she standing there for?"
Минут через пять отворилась дверь и вошел Финкель, высокий черномазый выкрест с жирными щеками и с глазами навыкате. Щеки, глаза, живот, толстые бедра — всё это у него было так сыто, противно, сурово.
In five minutes the door opened and Finkel entered—a tall, swarthy, convert Jew, with fat cheeks and goggle-eyes. His cheeks, eyes, belly, fleshy hips—were all so full, repulsive, and coarse!
В «Ренессансе» и в Немецком клубе он обыкновенно бывал навеселе, много тратил там на женщин и терпеливо сносил их шутки (например, когда Ванда вылила ему на голову пиво, то он только улыбнулся и погрозил пальцем); теперь же он имел хмурый, сонный вид и глядел важно, холодно, как начальник, и что-то жевал.
At the Renaissance and the German club he used always to be a little drunk, to spend a lot of money on women, patiently put up with all their tricks—for instance, when Vanda poured the beer on his head, he only smiled and shook his finger at her but now he looked dull and sleepy; he had the pompous, chilly expression of a superior, and he was chewing something.
— Что прикажете? — спросил он, не глядя на Ванду. Ванда поглядела на серьезное лицо горничной, на сытую фигуру Финкеля, который, по-видимому, не узнавал ее, и покраснела…
"What is the matter?" he asked, without looking at Vanda. Vanda glanced at the maid's serious face, at the blown-out figure of Finkel, who obviously did not recognise her, and she blushed.
— Что прикажете? — повторил зубной врач уже с раздражением. — Зу… зубы болят… — прошептала Ванда. — Ага… Какие зубы? Где? Ванда вспомнила, что у нее есть один зуб с дуплом. — Внизу направо… — сказала она.
"What's the matter?" the dentist repeated, irritated. "To . . . oth ache . . ." whispered Vanda. "Ah . . . which tooth . . . where?" Vanda remembered she had a tooth with a hole. "At the bottom . . . to the right," she said.
— Гм!.. Раскрывайте рот. Финкель нахмурился, задержал дыхание и стал рассматривать больной зуб. — Больно? — спросил он, ковыряя в зубе какой-то железкой.
"H'm . . . open your mouth." Finkel frowned, held his breath, and began to work the aching tooth loose. "Do you feel any pain?" he asked, picking at her tooth with some instrument.
— Больно… — солгала Ванда. — «Напомнить ему, — думала она, — так он наверное бы узнал… Но… горничная! Зачем она тут стоит?» Финкель вдруг засопел, как паровоз, прямо ей в рот и сказал:
"Yes, I do . . ." Vanda lied. "Shall I remind him?" she thought, "he'll be sure to remember . . . But . . . the maid . . . what is she standing there for?" Finkel suddenly snorted like a steam-engine, straight into her mouth, and said:
— Я не советую вам плюмбуровать его… Из етова зуба вам никакого пользы, всё равно. Поковыряв еще немножко в зубе и опачкав губы и десны Ванды табачными пальцами, он опять задержал дыхание и полез ей в рот с чем-то холодным… Ванда вдруг почувствовала страшную боль, вскрикнула и схватила за руку Финкеля.
"I don't advise you to have a stopping . . . Anyhow the tooth is quite useless." Again he picked at the tooth for a little, and soiled Vanda's lips and gums with his tobacco-stained fingers. Again he held his breath and dived into her mouth with something cold . . . Vanda suddenly felt a terrible pain, shrieked and seized Finkel's hand . . .
— Ничего, ничего… — бормотал он. — Вы не пугайтесь… Из этим зубом вам всё равно мало толку. Надо быть храброй. И табачные, окровавленные пальцы поднесли к ее глазам вырванный зуб, а горничная подошла и подставила к ее рту чашку.
"Never mind . . ." he murmured. "Don't be frightened . . . This tooth isn't any use." And his tobacco-stained fingers, covered with blood, held up the extracted tooth before her eyes. The maid came forward and put a bowl to her lips.
— Дома вы холодной водой рот полоскайте… — сказал Финкель, — и тогда кровь остановится… Он стоял перед ней в позе человека, который ждет, когда же наконец уйдут, оставят его в покое… — Прощайте… — сказала она, поворачиваясь к двери.
"Rinse your mouth with cold water at home," said Finkel. "That will make the blood stop." He stood before her in the attitude of a man impatient to be left alone at last. "Good-bye . . ." she said, turning to the door.
— Гм!.. А кто же мне заплатит за работу? — спросил смеющимся голосом Финкель. — Ах, да… — вспомнила Ванда, покраснела и подала выкресту рубль, вырученный ею за кольцо с бирюзой.
"H'm! And who's to pay me for the work?" Finkel asked laughingly. "Ah . . . yes!" Vanda recollected, blushed and gave the dentist the rouble she had got for the turquoise ring.
Выйдя на улицу, она чувствовала еще больший стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности. Она уже не замечала, что на ней нет высокой шляпы и модной кофточки.
When she came into the street she felt still more ashamed than before, but she was not ashamed of her poverty any more. Nor did she notice any more that she hadn't an elaborate hat or a modish jacket.
Шла она по улице, плевала кровью, и каждый красный плевок говорил ей об ее жизни, нехорошей, тяжелой жизни, о тех оскорблениях, какие она переносила и еще будет переносить завтра, через неделю, через год — всю жизнь, до самой смерти…
She walked along the street spitting blood and each red spittle told her about her life, a bad, hard life; about the insults she had suffered and had still to suffer—to-morrow, a week, a year hence—her whole life, till death . . .
— О, как это страшно! — шептала она. — Как ужасно, боже мой! Впрочем, на другой день она уже была в «Ренессансе» и танцевала там. На ней была новая, громадная, красная шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового цвета. И ужином угощал ее молодой купец, приезжий из Казани.
"Oh, how terrible it is!" she whispered. "My God, how terrible!" But the next day she was at the Renaissance and she danced there. She wore a new, immense red hat, a new jacket à la mode and a pair of brown shoes. She was treated to supper by a young merchant from Kazan.
