Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно. В больницу же и в тюремный замок гробов требовалось очень мало.
THE town was a little one, worse than a village, and it was inhabited by scarcely any but old people who died with an infrequency that was really annoying. In the hospital and in the prison fortress
Одним словом, дела были скверные. Если бы Яков Иванов был гробовщиком в губернском городе, то, наверное, он имел бы собственный дом и звали бы его Яковом Матвеичем;
very few coffins were needed. In fact business was bad. If Yakov Ivanov had been an undertaker in the chief town of the province he would certainly have had a house of his own, and people would have
здесь же в городишке звали его просто Яковом, уличное прозвище у него было почему-то — Бронза, а жил он бедно, как простой мужик, в небольшой старой избе, где была одна только комната, и в этой комнате помещались он, Марфа, печь, двухспальная кровать, гробы, верстак и всё хозяйство.
addressed him as Yakov Matveyitch; here in this wretched little town people called him simply Yakov; his nickname in the street was for some reason Bronze, and he lived in a poor way like a humble
Яков делал гробы хорошие, прочные. Для мужиков и мещан он делал их на свой рост и ни разу не ошибся, так как выше и крепче его не было людей нигде, даже в тюремном замке, хотя ему было уже семьдесят лет.
peasant, in a little old hut in which there was only one room, and in this room he and Marfa, the stove, a double bed, the coffins, his bench, and all their belongings were crowded together. Yakov made good, solid coffins. For peasants and working people he
Для благородных же и для женщин делал по мерке и употреблял для этого железный аршин. Заказы на детские гробики принимал он очень неохотно и делал их прямо без мерки, с презрением, и всякий раз, получая деньги за работу, говорил:
made them to fit himself, and this was never unsuccessful, for there were none taller and stronger than he, even in the prison, though he was seventy. For gentry and for women he made them to measure, and used an iron foot-rule for the purpose. He was very unwilling to take orders for children's coffins, and made them straight off
— Признаться, не люблю заниматься чепухой.
without measurements, contemptuously, and when he was paid for the work he always said: "I must confess I don't like trumpery jobs."
Кроме мастерства, небольшой доход приносила ему также игра на скрипке. В городке на свадьбах играл обыкновенно жидовский оркестр, которым управлял лудильщик Моисей Ильич Шахкес, бравший себе больше половины дохода.
Apart from his trade, playing the fiddle brought him in a small income. The Jews' orchestra conducted by Moisey Ilyitch Shahkes, the tinsmith, who took more than half their receipts for himself, played as a
Так как Яков очень хорошо играл на скрипке, особенно русские песни, то Шахкес иногда приглашал его в оркестр с платою по пятьдесят копеек в день, не считая подарков от гостей.
rule at weddings in the town. As Yakov played very well on the fiddle, especially Russian songs, Shahkes sometimes invited him to join the orchestra at a fee of half a rouble a day, in addition to
Когда Бронза сидел в оркестре, то у него прежде всего потело и багровело лицо; было жарко, пахло чесноком до духоты, скрипка взвизгивала, у правого уха хрипел контрабас, у левого — плакала флейта, на которой играл рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача Ротшильда.
tips from the visitors. When Bronze sat in the orchestra first of all his face became crimson and perspiring; it was hot, there was a suffocating smell of garlic, the fiddle squeaked, the double bass
И этот проклятый жид даже самое веселое умудрялся играть жалобно. Без всякой видимой причины Яков мало-помалу проникался ненавистью и презрением к жидам, а особенно к Ротшильду;
wheezed close to his right ear, while the flute wailed at his left, played by a gaunt, red-haired Jew who had a perfect network of red and blue veins all over his face, and who bore the name of the famous millionaire Rothschild. And this accursed Jew contrived to play even the liveliest things plaintively. For no apparent reason
он начинал придираться, бранить его нехорошими словами и раз даже хотел побить его, и Ротшильд обиделся и проговорил, глядя на него свирепо:
Yakov little by little became possessed by hatred and contempt for the Jews, and especially for Rothschild; he began to pick quarrels with him, rail at him in unseemly language and once even tried to
— Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошке. Потом заплакал. Поэтому Бронзу приглашали в оркестр не часто, только в случае крайней необходимости, когда недоставало кого-нибудь из евреев.
strike him, and Rothschild was offended and said, looking at him ferociously: "If it were not that I respect you for your talent, I would have sent you flying out of the window." Then he began to weep. And because of this Yakov was not often asked
Яков никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки.
to play in the orchestra; he was only sent for in case of extreme necessity in the absence of one of the Jews. Yakov was never in a good temper, as he was continually having to
Например, в воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник — тяжелый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа руки.
put up with terrible losses. For instance, it was a sin to work on Sundays or Saints' days, and Monday was an unlucky day, so that in the course of the year there were some two hundred days on which,
А ведь это какой убыток! Если кто-нибудь в городе играл свадьбу без музыки или Шахкес не приглашал Якова, то это тоже был убыток.
whether he liked it or not, he had to sit with his hands folded. And only think, what a loss that meant. If anyone in the town had a wedding without music, or if Shahkes did not send for Yakov, that
Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрет, но надзиратель уехал в губернский город лечиться и взял да там и умер.
was a loss, too. The superintendent of the prison was ill for two years and was wasting away, and Yakov was impatiently waiting for him to die, but the superintendent went away to the chief town of
Вот вам и убыток, по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом. Мысли об убытках донимали Якова особенно по ночам; он клал рядом с собой на постели скрипку и, когда всякая чепуха лезла в голову, трогал струны, скрипка в темноте издавала звук, и ему становилось легче.
the province to be doctored, and there took and died. There's a loss for you, ten roubles at least, as there would have been an expensive coffin to make, lined with brocade. The thought of his losses haunted Yakov, especially at night; he laid his fiddle on
Шестого мая прошлого года Марфа вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но все-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду.
the bed beside him, and when all sorts of nonsensical ideas came into his mind he touched a string; the fiddle gave out a sound in the darkness, and he felt better. On the sixth of May of the previous year Marfa had suddenly been taken ill. The old woman's breathing was laboured, she drank a great
К вечеру же слегла. Яков весь день играл на скрипке; когда же совсем стемнело, взял книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал подводить годовой итог.
deal of water, and she staggered as she walked, yet she lighted the stove in the morning and even went herself to get water. Towards evening she lay down. Yakov played his fiddle all day; when it was quite dark he took the book in which he used every day to put down
Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло его, что он хватил счетами о пол и затопал ногами. Потом поднял счеты и опять долго щелкал и глубоко, напряженно вздыхал.
his losses, and, feeling dull, he began adding up the total for the year. It came to more than a thousand roubles. This so agitated him that he flung the reckoning beads down, and trampled them under his feet. Then he picked up the reckoning beads, and again spent a long
Лицо у него было багрово и мокро от пота. Он думал о том, что если бы эту пропащую тысячу рублей положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое — сорок рублей. Значит, и эти сорок рублей тоже убыток. Одним словом, куда ни повернись, везде только убытки и больше ничего.
time clicking with them and heaving deep, strained sighs. His face was crimson and wet with perspiration. He thought that if he had put that lost thousand roubles in the bank, the interest for a year would have been at least forty roubles, so that forty roubles was a loss too. In fact, wherever one turned there were losses and
— Яков! — познала Марфа неожиданно. — Я умираю! Он оглянулся на жену. Лицо у нее было розовое от жара, необыкновенно ясное и радостное. Бронза, привыкший всегда видеть ее лицо бледным, робким и несчастным, теперь смутился.
nothing else. "Yakov!" Marfa called unexpectedly. "I am dying." He looked round at his wife. Her face was rosy with fever, unusually bright and joyful-looking. Bronze, accustomed to seeing her face
Похоже было на то, как будто она в самом деле умирала и была рада, что наконец уходит навеки из этой избы, от гробов, от Якова… И она глядела в потолок и шевелила губами, и выражение у нее было счастливое, точно она видела смерть, свою избавительницу, и шепталась с ней.
always pale, timid, and unhappy-looking, was bewildered. It looked as if she really were dying and were glad that she was going away for ever from that hut, from the coffins, and from Yakov. . . . And she gazed at the ceiling and moved her lips, and her expression was
Был уже рассвет, в окно видно было, как горела утренняя заря. Глядя на старуху, Яков почему-то вспомнил, что за всю жизнь он, кажется, ни разу не приласкал ее, не пожалел, ни разу не догадался купить ей платочек или принести со свадьбы чего-нибудь сладенького, а только кричал на нее, бранил за убытки, бросался на нее с кулаками;
one of happiness, as though she saw death as her deliverer and were whispering with him. It was daybreak; from the windows one could see the flush of dawn. Looking at the old woman, Yakov for some reason reflected that he
правда, он никогда не бил ее, но все-таки пугал, и она всякий раз цепенела от страха.
had not once in his life been affectionate to her, had had no feeling for her, had never once thought to buy her a kerchief, or to bring her home some dainty from a wedding, but had done nothing but shout at her, scold her for his losses, shake his fists at her; it is true he had never actually beaten her, but he had frightened her,
Да, он не велел ей пить чай, потому что и без того расходы большие, и она пила только горячую воду. И он понял, отчего у нее теперь такое странное, радостное лицо, и ему стало жутко.
and at such times she had always been numb with terror. Why, he had forbidden her to drink tea because they spent too much without that, and she drank only hot water. And he understood why she had such a
Дождавшись утра, он взял у соседа лошадь и повез Марфу в больницу. Тут больных было немного и потому пришлось ему ждать недолго, часа три.
strange, joyful face now, and he was overcome with dread. As soon as it was morning he borrowed a horse from a neighbour and took Marfa to the hospital. There were not many patients there, and
К его великому удовольствию, в этот раз принимал больных не доктор, который сам был болен, а фельдшер Максим Николаич, старик, про которого все в городе говорили, что хотя он и пьющий и дерется, но понимает больше, чем доктор.
so he had not long to wait, only three hours. To his great satisfaction the patients were not being received by the doctor, who was himself ill, but by the assistant, Maxim Nikolaitch, an old man of whom
— Здравия желаем, — сказал Яков, вводя старуху в приемную. — Извините, всё беспокоим вас, Максим Николаич, своими пустяшными делами. Вот, изволите видеть, захворал мой пре́дмет. Подруга жизни, как это говорится, извините за выражение…
everyone in the town used to say that, though he drank and was quarrelsome, he knew more than the doctor. "I wish you good-day," said Yakov, leading his old woman into the consulting room. "You must excuse us, Maxim Nikolaitch, we are always troubling you with our trumpery affairs. Here you see my better half is ailing, the partner of my life, as they say, excuse
Нахмурив седые брови и поглаживая бакены, фельдшер стал оглядывать старуху, а она сидела на табурете сгорбившись и, тощая, остроносая, с открытым ртом, походила в профиль на птицу, которой хочется пить.
the expression. . . ." Knitting his grizzled brows and stroking his whiskers the assistant began to examine the old woman, and she sat on a stool, a wasted, bent figure with a sharp nose and open mouth, looking like a bird
— М-да… Так… — медленно проговорил фельдшер и вздохнул. — Инфлуэнца, а может и горячка. Теперь по городу тиф ходит. Что ж? Старушка пожила, слава богу… Сколько ей?
that wants to drink. "H------m . . . Ah! . . ." the assistant said slowly, and he heaved a sigh. "Influenza and possibly fever. There's typhus in the town now. Well, the old woman has lived her life, thank God. . . . How old is she?"
— Да без года семьдесят, Максим Николаич. — Что ж? Пожила старушка. Пора и честь знать. — Оно, конечно, справедливо изволили заметить, Максим Николаич, — сказал Яков, улыбаясь из вежливости, — и чувствительно вас благодарим за вашу приятность, но позвольте вам выразиться, всякому насекомому жить хочется.
"She'll be seventy in another year, Maxim Nikolaitch." "Well, the old woman has lived her life, it's time to say good-bye." "You are quite right in what you say, of course, Maxim Nikolaitch,"
— Мало ли чего! — сказал фельдшер таким тоном, как будто от него зависело жить старухе или умереть. — Ну, так вот, любезный, будешь прикладывать ей на голову холодный компресс и давай вот эти порошки по два в день. А за сим досвиданция, бонжур.
said Yakov, smiling from politeness, "and we thank you feelingly for your kindness, but allow me to say every insect wants to live." "To be sure," said the assistant, in a tone which suggested that it depended upon him whether the woman lived or died. "Well, then, my good fellow, put a cold compress on her head, and give her these powders twice a day, and so good-bye. Bonjour."
По выражению его лица Яков видел, что дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь; для него теперь ясно было, что Марфа помрет очень скоро, не сегодня-завтра. Он слегка толкнул фельдшера под локоть, подмигнул глазом и сказал вполголоса:
From the expression of his face Yakov saw that it was a bad case, and that no sort of powders would be any help; it was clear to him that Marfa would die very soon, if not to-day, to-morrow. He nudged the assistant's elbow, winked at him, and said in a low voice:
— Ей бы, Максим Николаич, банки поставить. — Некогда, некогда, любезный. Бери свою старуху и уходи с богом. Досвиданция.
"If you would just cup her, Maxim Nikolaitch." "I have no time, I have no time, my good fellow. Take your old woman and go in God's name. Goodbye."
— Сделайте такую милость, — взмолился Яков. — Сами изволите знать, если б у нее, скажем, живот болел или какая внутренность, ну, тогда порошки и капли, а то ведь в ней простуда! При простуде первое дело — кровь гнать, Максим Николаич.
"Be so gracious," Yakov besought him. "You know yourself that if, let us say, it were her stomach or her inside that were bad, then powders or drops, but you see she had got a chill! In a chill the first thing is to let blood, Maxim Nikolaitch."
А фельдшер уже вызвал следующего больного, и в приемную входила баба с мальчиком. — Ступай, ступай… — сказал он Якову, хмурясь. — Нечего тень наводить. — В таком случае поставьте ей хоть пьявки! Заставьте вечно бога молить!
But the assistant had already sent for the next patient, and a peasant woman came into the consulting room with a boy. "Go along! go along," he said to Yakov, frowning. "It's no use to --" "In that case put on leeches, anyway! Make us pray for you for
Фельдшер вспылил и крикнул: — Поговори мне еще! Ддубина… Яков тоже вспылил и побагровел весь, но не сказал ни слова, а взял под руку Марфу и повел ее из приемной. Только когда уж садились в телегу, он сурово и насмешливо поглядел на больницу и сказал:
ever." The assistant flew into a rage and shouted: "You speak to me again! You blockhead. . . ." Yakov flew into a rage too, and he turned crimson all over, but he did not utter a word. He took Marfa on his arm and led her out of the room. Only when they were sitting in the cart he looked morosely
— Насажали вас тут артистов! Богатому небось поставил бы банки, а для бедного человека и одной пьявки пожалел. Ироды!
and ironically at the hospital, and said: "A nice set of artists they have settled here! No fear, but he would have cupped a rich man, but even a leech he grudges to the poor. The Herods!"
Когда приехали домой, Марфа, войдя в избу, минут десять простояла, держась за печку. Ей казалось, что если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить ее за то, что она всё лежит и не хочет работать.
When they got home and went into the hut, Marfa stood for ten minutes holding on to the stove. It seemed to her that if she were to lie down Yakov would talk to her about his losses, and scold her for
А Яков глядел на нее со скукой и вспоминал, что завтра Иоанна богослова, послезавтра Николая чудотворца, а потом воскресенье, потом понедельник — тяжелый день.
lying down and not wanting to work. Yakov looked at her drearily and thought that to-morrow was St. John the Divine's, and next day St. Nikolay the Wonder-worker's, and the day after that was Sunday,
Четыре дня нельзя будет работать, а наверное Марфа умрет в какой-нибудь из этих дней; значит, гроб надо делать сегодня. Он взял свой железный аршин, подошел к старухе и снял с нее мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.
and then Monday, an unlucky day. For four days he would not be able to work, and most likely Marfa would die on one of those days; so he would have to make the coffin to-day. He picked up his iron rule, went up to the old woman and took her measure. Then she lay down,
Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку: «Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.».
and he crossed himself and began making the coffin. When the coffin was finished Bronze put on his spectacles and wrote in his book: "Marfa Ivanov's coffin, two roubles, forty kopecks."
И вздохнул. Старуха всё время лежала молча с закрытыми глазами. Но вечером, когда стемнело, она вдруг позвала старика.
And he heaved a sigh. The old woman lay all the time silent with her eyes closed. But in the evening, when it got dark, she suddenly called the old man.
— Помнишь, Яков? — спросила она, глядя на него радостно. — Помнишь, пятьдесят лет назад нам бог дал ребеночка с белокурыми волосиками? Мы с тобой тогда всё на речке сидели и песни пели… под вербой. — И, горько усмехнувшись, она добавила: — Умерла девочка.
"Do you remember, Yakov," she asked, looking at him joyfully. "Do you remember fifty years ago God gave us a little baby with flaxen hair? We used always to be sitting by the river then, singing songs . . . under the willows," and laughing bitterly, she added: "The
Яков напряг память, но никак не мог вспомнить ни ребеночка, ни вербы. — Это тебе мерещится, — сказал он. Приходил батюшка, приобщал и соборовал. Потом Марфа стала бормотать что-то непонятное и к утру скончалась.
baby girl died." Yakov racked his memory, but could not remember the baby or the willows. "It's your fancy," he said. The priest arrived; he administered the sacrament and extreme unction. Then Marfa began muttering something unintelligible, and
Старухи-соседки обмыли, одели и в гроб положили. Чтобы не платить лишнего дьячку, Яков сам читал псалтырь, и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум.
towards morning she died. Old women, neighbours, washed her, dressed her, and laid her in the coffin. To avoid paying the sacristan, Yakov read the psalms over the body himself, and they got nothing
Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился…
out of him for the grave, as the grave-digger was a crony of his. Four peasants carried the coffin to the graveyard, not for money, but from respect. The coffin was followed by old women, beggars,
И Яков был очень доволен, что всё так честно, благопристойно и дешево и ни для кого не обидно. Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: «Хорошая работа!»
and a couple of crazy saints, and the people who met it crossed themselves piously. . . . And Yakov was very much pleased that it was so creditable, so decorous, and so cheap, and no offence to anyone. As he took his last leave of Marfa he touched the coffin
Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска. Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью.
and thought: "A good piece of work!" But as he was going back from the cemetery he was overcome by acute depression. He didn't feel quite well: his breathing was laboured and feverish, his legs felt weak, and he had a craving for drink.
А тут еще полезли в голову всякие мысли. Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал.
And thoughts of all sorts forced themselves on his mind. He remembered again that all his life he had never felt for Marfa, had never been
Пятьдесят два года, пока они жили в одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака.
affectionate to her. The fifty-two years they had lived in the same hut had dragged on a long, long time, but it had somehow happened that in all that time he had never once thought of her, had paid
А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и всё это молча, с робким, заботливым выражением.
no attention to her, as though she had been a cat or a dog. And yet, every day, she had lighted the stove had cooked and baked, had gone for the water, had chopped the wood, had slept with him in the
Навстречу Якову, улыбаясь и кланяясь, шел Ротшильд. — А я вас ищу, дяденька! — сказал он. — Кланялись вам Мойсей Ильич и велели вам за̀раз приходить к ним.
same bed, and when he came home drunk from the weddings always reverently hung his fiddle on the wall and put him to bed, and all this in silence, with a timid, anxious expression. Rothschild, smiling and bowing, came to meet Yakov. "I was looking for you, uncle," he said. "Moisey Ilyitch sends you
Якову было не до того. Ему хотелось плакать. — Отстань! — сказал он и пошел дальше. — А как же это можно? — встревожился Ротшильд, забегая вперед. — Мойсей Ильич будут обижаться! Они велели за́раз!
his greetings and bids you come to him at once." Yakov felt in no mood for this. He wanted to cry. "Leave me alone," he said, and walked on. "How can you," Rothschild said, fluttered, running on in front. "Moisey Ilyitch will be offended! He bade you come at once!"
Якову показалось противно, что жид запыхался, моргает и что у него так много рыжих веснушек. И было гадко глядеть на его зеленый сюртук с темными латками и на всю его хрупкую, деликатную фигуру.
Yakov was revolted at the Jew's gasping for breath and blinking, and having so many red freckles on his face. And it was disgusting to look at his green coat with black patches on it, and all his
— Что ты лезешь ко мне, чеснок? — крикнул Яков. — Не приставай! Жид рассердился и тоже крикнул: — Но ви пожалуста потише, а то ви у меня через забор полетите!
fragile, refined figure. "Why are you pestering me, garlic?" shouted Yakov. "Don't persist!" The Jew got angry and shouted too: "Not so noisy, please, or I'll send you flying over the fence!"
— Прочь с глаз долой! — заревел Яков и бросился на него с кулаками. — Житья нет от пархатых!
"Get out of my sight!" roared Yakov, and rushed at him with his fists. "One can't live for you scabby Jews!"
Ротшильд помертвел от страха, присел и замахал руками над головой, как бы защищаясь от ударов, потом вскочил и побежал прочь что есть духу. На бегу он подпрыгивал, всплескивал руками, и видно было, как вздрагивала его длинная, тощая спина.
Rothschild, half dead with terror, crouched down and waved his hands over his head, as though to ward off a blow; then he leapt up and ran away as fast as his legs could carry him: as he ran he gave
Мальчишки обрадовались случаю и бросились за ним с криками: «Жид! Жид!» Собаки тоже погнались за ним с лаем. Кто-то захохотал, потом свистнул, собаки залаяли громче и дружнее… Затем, должно быть, собака укусила Ротшильда, так как послышался отчаянный, болезненный крик.
little skips and kept clasping his hands, and Yakov could see how his long thin spine wriggled. Some boys, delighted at the incident, ran after him shouting "Jew! Jew!" Some dogs joined in the chase barking. Someone burst into a roar of laughter, then gave a whistle; the dogs barked with even more noise and unanimity. Then a dog must
Яков погулял по выгону, потом пошел по краю города, куда глаза глядят, и мальчишки кричали: «Бронза идет! Бронза идет!» А вот и река.
have bitten Rothschild, as a desperate, sickly scream was heard. Yakov went for a walk on the grazing ground, then wandered on at random in the outskirts of the town, while the street boys shouted: "Here's Bronze! Here's Bronze!"
Тут с писком носились кулики, крякали утки. Солнце сильно припекало, и от воды шло такое сверканье, что было больно смотреть.
He came to the river, where the curlews floated in the air uttering shrill cries and the ducks quacked. The sun was blazing hot, and there was a glitter from the water, so that it hurt the eyes to
Яков прошелся по тропинке вдоль берега и видел, как из купальни вышла полная краснощекая дама, и подумал про нес: «Ишь ты, выдра!» Недалеко от купальни мальчишки ловили на мясо раков;
look at it. Yakov walked by a path along the bank and saw a plump, rosy-cheeked lady come out of the bathing-shed, and thought about her: "Ugh! you otter!" Not far from the bathing-shed boys were catching crayfish with bits
увидев его, они стали кричать со злобой: «Бронза! Бронза!» А вот широкая старая верба с громадным дуплом, а на ней вороньи гнезда… И вдруг в памяти Якова, как живой, вырос младенчик с белокурыми волосами и верба, про которую говорила Марфа.
of meat; seeing him, they began shouting spitefully, "Bronze! Bronze!" And then he saw an old spreading willow-tree with a big hollow in it, and a crow's nest on it. . . . And suddenly there rose up vividly in Yakov's memory a baby with flaxen hair, and the
Да, это и есть та самая верба — зеленая, тихая, грустная… Как она постарела, бедная!
willow-tree Marfa had spoken of. Why, that is it, the same willow-tree --green, still, and sorrowful. . . . How old it has grown, poor thing!
Он сел под нее и стал вспоминать. На том берегу, где теперь заливной луг, в ту пору стоял крупный березовый лес, а вон на той лысой горе, что виднеется на горизонте, тогда синел старый-старый сосновый бор.
He sat down under it and began to recall the past. On the other bank, where now there was the water meadow, in those days there stood a big birchwood, and yonder on the bare hillside that could
По реке ходили барки. А теперь всё ровно и гладко, и на том берегу стоит одна только березка, молоденькая и стройная, как барышня, а на реке только утки да гуси, и не похоже, чтобы здесь когда-нибудь ходили барки.
be seen on the horizon an old, old pine forest used to be a bluish patch in the distance. Big boats used to sail on the river. But now it was all smooth and unruffled, and on the other bank there stood
Кажется, против прежнего и гусей стало меньше. Яков закрыл глаза, и в воображении его одно навстречу другому понеслись громадные стада белых гусей.
now only one birch-tree, youthful and slender like a young lady, and there was nothing on the river but ducks and geese, and it didn't look as though there had ever been boats on it. It seemed as though even the geese were fewer than of old. Yakov shut his
Он недоумевал, как это вышло так, что за последние сорок или пятьдесят лет своей жизни он ни разу не был на реке, а если, может, и был, то не обратил на нее внимания?
eyes, and in his imagination huge flocks of white geese soared, meeting one another. He wondered how it had happened that for the last forty or fifty years of his life he had never once been to the river, or if he had
Ведь река порядочная, не пустячная; на ней можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу продавать купцам, чиновникам и буфетчику на станции и потом класть деньги в банк;
been by it he had not paid attention to it. Why, it was a decent sized river, not a trumpery one; he might have gone in for fishing and sold the fish to merchants, officials, and the bar-keeper at
можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги; можно было бы попробовать опять гонять барки — это лучше, чем гробы делать;
the station, and then have put money in the bank; he might have sailed in a boat from one house to another, playing the fiddle, and people of all classes would have paid to hear him; he might have tried getting big boats afloat again--that would be better than
наконец, можно было бы разводить гусей, бить их и зимой отправлять в Москву; небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять. Но он прозевал, ничего этого не сделал.
making coffins; he might have bred geese, killed them and sent them in the winter to Moscow Why, the feathers alone would very likely mount up to ten roubles in the year. But he had wasted his time,
Какие убытки! Ах, какие убытки! А если бы всё вместе — и рыбу ловить, и на скрипке играть, и барки гонять, и гусей бить, то какой получился бы капитал!
he had done nothing of this. What losses! Ah! What losses! And if he had gone in for all those things at once--catching fish and playing the fiddle, and running boats and killing geese--what a
Но ничего этого не было даже во сне, жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад — там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет.
fortune he would have made! But nothing of this had happened, even in his dreams; life had passed uselessly without any pleasure, had been wasted for nothing, not even a pinch of snuff; there was nothing left in front, and if one looked back--there was nothing there
И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор?
but losses, and such terrible ones, it made one cold all over. And why was it a man could not live so as to avoid these losses and misfortunes? One wondered why they had cut down the birch copse and
Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида?
the pine forest. Why was he walking with no reason on the grazing ground? Why do people always do what isn't needful? Why had Yakov all his life scolded, bellowed, shaken his fists, ill-treated his
Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу.
wife, and, one might ask, what necessity was there for him to frighten and insult the Jew that day? Why did people in general hinder each other from living? What losses were due to it! what terrible losses! If it were not for hatred and malice people would
Вечером и ночью мерещились ему младенчик, верба, рыба, битые гуси, и Марфа, похожая в профиль на птицу, которой хочется пить, и бледное, жалкое лицо Ротшильда, и какие-то морды надвигались со всех сторон и бормотали про убытки. Он ворочался с боку на бок и раз пять вставал с постели, чтобы поиграть на скрипке.
get immense benefit from one another. In the evening and the night he had visions of the baby, of the willow, of fish, of slaughtered geese, and Marfa looking in profile like a bird that wants to drink, and the pale, pitiful face of Rothschild, and faces moved down from all sides and muttered of losses. He tossed from side to side, and got out of bed five times
Утром через силу поднялся и пошел в больницу. Тот же Максим Николаич приказал ему прикладывать к голове холодный компресс, дал порошки, и по выражению его лица и по тону Яков понял, что дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь.
to play the fiddle. In the morning he got up with an effort and went to the hospital. The same Maxim Nikolaitch told him to put a cold compress on his head, and gave him some powders, and from his tone and expression
Идя потом домой, он соображал, что от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей, а так как человек лежит в могилке не один год, а сотни, тысячи лет, то, если сосчитать, польза окажется громадная.
of face Yakov realized that it was a bad case and that no powders would be any use. As he went home afterwards, he reflected that death would be nothing but a benefit; he would not have to eat or
От жизни человеку — убыток, а от смерти — польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?
drink, or pay taxes or offend people, and, as a man lies in his grave not for one year but for hundreds and thousands, if one reckoned it up the gain would be enormous. A man's life meant loss: death meant gain. This reflection was, of course, a just one, but
Не жалко было умирать, но как только дома он увидел скрипку, у него сжалось сердце и стало жалко.
yet it was bitter and mortifying; why was the order of the world so strange, that life, which is given to man only once, passes away without benefit? He was not sorry to die, but at home, as soon as he saw his fiddle,
Скрипку нельзя взять с собой в могилу, и теперь она останется сиротой и с нею случится то же, что с березняком и с сосновым бором. Всё на этом свете пропадало и будет пропадать!
it sent a pang to his heart and he felt sorry. He could not take the fiddle with him to the grave, and now it would be left forlorn, and the same thing would happen to it as to the birch copse and the pine forest. Everything in this world was wasted and would be wasted!
Яков вышел из избы и сел у порога, прижимая к груди скрипку. Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка.
Yakov went out of the hut and sat in the doorway, pressing the fiddle to his bosom. Thinking of his wasted, profitless life, he began to play, he did not know what, but it was plaintive and touching, and tears trickled down his cheeks. And the harder he
Скрипнула щеколда раз-другой, и в калитке показался Ротшильд. Половину двора прошел он смело, но, увидев Якова, вдруг остановился, весь съежился и, должно быть, от страха стал делать руками такие знаки, как будто хотел показать на пальцах, который теперь час.
thought, the more mournfully the fiddle wailed. The latch clicked once and again, and Rothschild appeared at the gate. He walked across half the yard boldly, but seeing Yakov he
— Подойди, ничего, — сказал ласково Яков и поманил его к себе. — Подойди! Глядя недоверчиво и со страхом, Ротшильд стал подходить и остановился от него на сажень.
stopped short, and seemed to shrink together, and probably from terror, began making signs with his hands as though he wanted to show on his fingers what o'clock it was. "Come along, it's all right," said Yakov in a friendly tone, and he beckoned him to come up. "Come along!" Looking at him mistrustfully and apprehensively, Rothschild began
— А вы, сделайте милость, не бейте меня! — сказал он, приседая. — Меня Мойсей Ильич опять послали. Не бойся, говорят, поди опять до Якова и скажи, говорят, что без их никак невозможно.
to advance, and stopped seven feet off. "Be so good as not to beat me," he said, ducking. "Moisey Ilyitch has sent me again. 'Don't be afraid,' he said; 'go to Yakov again and tell him,' he said, 'we can't get on without him.' There is a
В среду швадьба… Да-а! Господин Шаповалов выдают дочку жа хорошего целовека… И швадьба будет богатая, у-у! — добавил жид и прищурил один глаз. — Не могу… — проговорил Яков, тяжело дыша. — Захворал, брат.
wedding on Wednesday. . . . Ye---es! Mr. Shapovalov is marrying his daughter to a good man. . . . And it will be a grand wedding, oo-oo!" added the Jew, screwing up one eye. "I can't come," said Yakov, breathing hard. "I'm ill, brother."
И опять заиграл, и слезы брызнули из глаз на скрипку. Ротшильд внимательно слушал, ставши к нему боком и скрестив на груди руки. Испуганное, недоумевающее выражение на его лице мало-помалу сменилось скорбным и страдальческим, он закатил глаза, как бы испытывая мучительный восторг, и проговорил: «Ваххх!..» И слезы медленно потекли у него по щекам и закапали на зеленый сюртук.
And he began playing again, and the tears gushed from his eyes on to the fiddle. Rothschild listened attentively, standing sideways to him and folding his arms on his chest. The scared and perplexed expression on his face, little by little, changed to a look of woe
И потом весь день Яков лежал и тосковал. Когда вечером батюшка, исповедуя, спросил его, не помнит ли он за собою какого-нибудь особенного греха, то он, напрягая слабеющую память, вспомнил опять несчастное лицо Марфы и отчаянный крик жида, которого укусила собака, и сказал едва слышно:
and suffering; he rolled his eyes as though he were experiencing an agonizing ecstasy, and articulated, "Vachhh!" and tears slowly ran down his cheeks and trickled on his greenish coat. And Yakov lay in bed all the rest of the day grieving. In the evening, when the priest confessing him asked, Did he remember any
special sin he had committed? straining his failing memory he thought again of Marfa's unhappy face, and the despairing shriek of the Jew when the dog bit him, and said, hardly audibly, "Give the fiddle to Rothschild." "Very well," answered the priest.
И теперь в городе все спрашивают: откуда у Ротшильда такая хорошая скрипка? Купил он ее или украл, или, быть может, она попала к нему в заклад? Он давно уже оставил флейту и играет теперь только на скрипке.
And now everyone in the town asks where Rothschild got such a fine fiddle. Did he buy it or steal it? Or perhaps it had come to him as a pledge. He gave up the flute long ago, and now plays nothing
Из-под смычка у него льются такие же жалобные звуки, как в прежнее время из флейты, но когда он старается повторить то, что играл Яков, сидя на пороге, то у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: «Ваххх!..» И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз.
but the fiddle. As plaintive sounds flow now from his bow, as came once from his flute, but when he tries to repeat what Yakov played, sitting in the doorway, the effect is something so sad and sorrowful
that his audience weep, and he himself rolls his eyes and articulates
